Глава 72

Я думала, что, когда мы переедем из Уцика, наши жизни изменятся к лучшему. Хотя бы потому, что мы будем в безопасности. Начнётся новая глава, новые люди и события. Наверное, и мамочка так думала, да и все остальные тоже. А что же происходит сейчас на самом деле? Мне не то что не нравится в Дождинке, скажем так — терпимо. Я помню свой страх в Уцике, он постоянно был рядом, особенно в последнее время. Да и город… он сильно изменился за очень короткое время. Прежнего Уцика больше не существует, как и прежних нас. Теперь я жительница села Дождинки, ученица местной школы и читатель местной библиотеки. Жалею ли я? Нет. Как говорит моя бабуля, нужно время. Немного времени, и ты привыкнешь ко всему.

Не буду лукавить, мне хотелось бы иного, с одной стороны. А с другой, ведь всё могло оказаться гораздо хуже, чем есть сейчас. Поэтому я не унываю, не буду унывать. Правда, мне очень жалко бабулю, она сейчас на первом месте моего беспокойства, на втором — мамочка. За бабулю я переживаю из-за Таси, в основном. Потому что, не будь Таси, она смогла бы более-менее справиться с Вадимом, но с Тасей она не справится. Тем более сейчас, когда в мире появился маленький Андрюша. Хоть мама и говорит плохо про бабулю, я всё равно очень переживаю. Мамочка говорит, что бабуля заслужила этого, мол, так ей и надо! Пусть теперь она поймёт всё сама! Какой, мол, Вадим гадёныш. Ах, если бы можно было бабуле понять это без ущерба для её здоровья! А она очень плохо выглядит, она нездорова. Я думаю, что и мамочка не хочет, чтобы бабуля поняла всё до такой степени, что… легла бы в могилу.

Чего хочет моя мамочка от бабули? Наверное, любви, заботы. В том понимании, как это понимает она, мама. Как бы мне ни хотелось признаваться в этом, да, может показаться, что бабуля любит больше Вадима, чем мамочку. От этого мама и страдает?

А мамочку я жалею, потому что ей трудно здесь. Если я хожу в школу, на дискотеку, сейчас буду ходить на волейбол (я записалась), то она никуда не ходит. Да и куда тут пойдёшь? В тайгу? Ей не хватает солнца не только за окном, но и вокруг. Надеюсь, что когда придёт весна, а потом лето, ей станет лучше. А ещё папа: он не очень поддерживает её, выпивает, ругается. Постоянно настраивает маму против её родственников. В последнее время он стал обвинять мамочку в том, что это из-за неё мы здесь. Он хотел переехать поближе к Уцику и в город, а не в село. А мама обвиняет его в том, что он крахобор, что до сих пор мы не купили собственный дом.

Мне хочется видеть хорошее, я пытаюсь увидеть его изо всех сил, но не выходит. Только разве по мелочам: вкусный пряник, пятёрка, полученная на уроке, красиво падающий снег за окном. Но разве это считается хорошим? И сколько должно быть этого хорошего в жизни человека, чтобы сказать: «Да, этого хватает»? Или: «Не хватает»?

Недавно я стояла в огороде и наблюдала, как с неба падали снежинки и тихонечко, аккуратно ложились на снег. Снег, кругом снег. Если посмотреть на снег, когда на него падает свет от уличного фонаря или свет из окошка, он безумно красиво блестит, переливается, как настоящее сокровище, алмазы. Красиво бы было сшить платье из такой вот ткани и пойти в нём на бал. И танцевать, кружиться под звуки нежной мелодии, улыбаться всем вокруг и испытывать огромное счастье. Настоящее, а не надуманное.

Я хочу видеть хорошее, быть хорошей и чтобы все вокруг были хорошими тоже. Разве я прошу многого? Хм, наверняка. Но для чего тогда был создан этот мир? Для счастья.

Я чувствую себя счастливой, когда читаю книги. Они моё спасение, как хорошо, что они есть на свете.

Вот уже три раза ходила на волейбол, на тренировки. Здесь, в Дождинке, есть стадион. Не совсем, правда, стадион: трибуны, деревянные лавочки (правда, только с двух сторон) и футбольное поле. Сейчас он весь завален снегом, но летом можно тренироваться на нём. Наверное, и весной, и осенью тоже. Этот стадион принадлежит админастративному руководству, ну, это они там решают про мероприятия и проводимые на нём соревнования. Местное руководство подчиняется райцентру, а те — городу. Так вот, так как спортивная жизнь в Дождинке должна быть и быть хотя бы сносной, на стадионе есть футбольные и волейбольные секции. Тренировки по волейболу проводятся в нашей школе, в спортзале. Футбол когда как: мальчики могут и на улице позаниматься, и в спортзале. Футбол теперь ведёт мой папа, волейбол — Марина Борисовна.

Марина Борисовна — женщина средних лет, маленького роста, с густыми каштановыми волосами, которые она неизменно заплетает в косу. Сама она с Дождинки, но долгое время жила в городе, а потом вернулась. Правда, у нее было что-то со здоровьем, она проболела довольно долго, и все тренировки были приостановлены. Сейчас возобновились. Но, насколько я знаю, и школа, и руководство недовольны ею как тренером: она малоинициативна, малоподвижна и часто на больничном. В эти секции ходят в основном школьники, иногда к ним присоединяются ребята постарше, но лишь для того, чтобы сыграть какой-нибудь дружеский матч, больше в шутку, несерьезно. Потому что ведется график посещения, и относиться к этому надо со всей долей ответственности.

Волейбол у нас три раза в неделю, с четырех до полшестого. Но мы частенько задерживались почти до шести. Оксанка тоже ходит на волейбол. Мне нравится, но что-то подсказывает мне, что скоро Марина Борисовна опять заболеет. Она только и делает, что сидит на стуле с обреченным видом и, по-моему, даже не хочет с нами разговаривать. За всю тренировку от нее можно услышать лишь три-четыре фразы, не более:

— Девочки, потише, не надо так шуметь.

Или:

— Света, ну кто так бьет? — скажет и глубоко вздыхает.

Так что на тренировках мы скорее сами по себе. Но все равно, какое-то разнообразие.

На последней моей тренировке случилось неприятное. Оксанка не смогла прийти, приболела. Я пошла одна. Сначала все шло как обычно, потом я заметила краем глаза, что в коридоре замаячил Сашка. Уже перед самым концом занятий. Ну ладно, мало ли какие у него дела могут быть? Тренировка закончилась, переодеваемся и расходимся по домам. Выходим всей гурьбой на улицу, а дальше — в рассыпную. Сашка пошел за мной следом.

— Линда, — слышу, зовет меня.

— Оксанки нет, она болеет, — быстро и недовольно говорю ему и прибавляю шаг.

— Я знаю. Линда.

— Что?

"Может, они поругались?" — подумалось в тот момент. Передавать ей ничего не буду, пусть даже не просит.

— Линда! — обращается ко мне в третий раз Сашка. — Поговорить надо.

— О чем? — Неужели о Лехе? Пусть только заикнется, сразу пошлю его к черту!

— Ты мне нравишься.

Что?! Нравлюсь ему? Вот же придурок вонючий!

— И что? — Надо сразу решить этот вопрос раз и навсегда. Здесь и сейчас!

— Ничего. Ты мне нравишься.

— И что дальше?

— Давай с тобой дружить.

— Нет, не давай.

— Почему?

"Потому что ты долбанный мудак!" — очень хотелось ответить.

— Потому что ты мне не нравишься нисколько. И никогда не понравишься! — стараюсь вложить в свой голос все омерзение, которое чувствую к нему.

— Я же неплохой.

— Мне похрен, какой ты, — это уже переходит все границы, честное слово.

— Ну, может, ты все-таки подумаешь.

— Иди ты к черту! Сейчас, завтра и всегда.

Я даже не стала говорить ему про Оксанку, потому что и так все было понятно. Глупо было думать, что после моего упоминания о ней он почувствует стыд и раскаяние. И, кроме того, он мог сказать про нее что-то такое, что мне пришлось бы скрывать от нее, чтобы не делать больно. А я не хочу этого. Мне и так хватило с лихвой!

"И что же мне теперь делать?" — спрашиваю у стен, хотя знаю ответ. Молчать. Я не скажу ничего Оксанке. Сегодня они поругались, завтра помирились, а я останусь виноватой. Нет уж, идите вы на хрен оба!

Хорошо, что Оксанка приболела и до конца недели не появлялась в школе. А то мне пришлось бы разговаривать с ней, а эмоции были еще свежие и неспокойные. А так, за это время они устаканились и остались пусть и в недавнем, но прошлом.

В сельском магазине очень маленький выбор: хлеб, чай, кабачковая икра, макароны. А чтобы пряники, печенье, конфеты какие-нибудь, это привозят редко. Овощей вообще нет никаких. Это потому, что жители Дождинки выращивают их сами в огородах, потом делают себе овощные запасы на зиму и поглощают эти запасы в холодную зимнюю пору. А картошки тут выращивают так много, что собирают ее мешками. И хранят в погребах, где и овощи. Папа выменял два мешка картошки на бутылку водки у дяди Стёпы. Хотя дядя Стёпа вроде как хотел поделиться безвозмездно, и папа был не против, но мама настояла расплатиться с ним бутылкой.

— Знаю я этих алкашей. Завтра очухается, придёт другое будет говорить. Нет уж, отдай ему водку, не хочу, чтобы эта картошка у меня поперёк горла потом застряла.

Папа, хоть и нехотя, но всё ж послушал её.

— Вот, Стёпа, держи, — сказал папа, протягивая дяде Стёпе бутылку, — будем считать, обменялись.

В Дождинке многие пьют. В Уцике тоже хватало, конечно, своих алкоголиков. Может быть, здесь это так заметно, что село совсем небольшое? Я даже научилась распознавать пьющих людей по лицам. И, кстати, знаю теперь, в чём отличие алкаша от пьяницы. Алкаш — это тот человек, кто пьёт запойно. Может, даже долго не пить, но зато потом, как выпьет, уходит в запой. И сколько этот запой продлится, никому толком не известно. А пьяница — это тот, кто пьёт каждый день. По многу, понемногу, но каждый день. Это меня Толик Уткин просветил.

У часто пьющего человека лицо рыхлое, неприятно-рыхлое. Даже если он и не пил накануне. У него всегда такое лицо, оно у него видоизменяется так. А если человек ещё и накануне выпил, то тогда лицо у него раздутое, как мяч. Как будто лопнет вот-вот. У дяди Стёпы лицо рыхлое.

Мамочка не любит алкоголь, а вот тётя Таня — за милую душу! И тётя Оля, Лидкина мама, тоже любительница горячительного. Кстати, тётя Таня разрешает уже и Оксанке выпить немного. Мне Оксанка сама об этом рассказывала, говорит, когда какие застолья, ей можно стаканчик винца или шампанского хряпнуть. Многие тут сами гонят самогон. Некоторые продают другим. Оксанка рассказывала про свою тётю, которая промышляет этим делом, так вот торговля идёт бойко, даже по ночам приходят за бутылкой. Многие берут в долг, потом, когда получат зарплату, отдают.

Людмила Николаевна, наша учительница по литературе и русскому языку, наверняка предана своему делу, но иногда её слишком заносит:

— Я вчера стихотворение Пушкина перечитывала, какой талант! Надо уметь чувствовать эти строки! Читать сердцем, душой! Когда твоя душа открыта поэзии...

— Мне кажется, сегодняшние дети мало читают, а значит, мало думают. Вот, к примеру...

— Терзания главного героя никого не могут оставить равнодушным. Мы сочувствуем ему, мы как бы хотим попросить у него прощения за то, что мир так с ним обошёлся...

Мне кажется, Людмиле Николаевне даже не важно, слушаем ли мы её, слышим ли, для неё это не главное. Она глубоко погружается в мир литературы, и ей нравится плавать там в полном одиночестве.

Я вспомнила, как однажды в моей прошлой школе Саша Речкин сильно возмущался:

— Пушкин, Пушкин! Ещё тот ходок был, изменял жене, матерился как сапожник и стихи писал матершиные.

Даже не представляю, что бы случилось с Людмилой Николаевной, если бы кто-то сказал ей об этом. Она бы своими руками придушила наглеца, посмевшего посягнуть на великую классику. Учителя в школе привыкли превозносить поэтов, писателей, художников и другие значимые личности, обычно напрочь лишая их каких-либо недостатков или пороков. А если и говорят, то вскользь, завуалировано и стараются снова свернуть на знакомую широкую дорогу их восхваления и преклонения. А мне кажется, это неправильно. Безгрешный гений будто превращается в статую, холодную и непонятную. А если гений не чужд всему человеческому, то это, наоборот, сближает с ним. Тогда ты понимаешь его лучше, гораздо лучше. Да и потом, когда, взрослея, ребята узнают про знакомых по школьной программе значимых людей нечто такое, противоречащее их обычному восприятию, то чувствуют себя обманутыми.

Разве я могу что-то изменить? Нет. И никогда не смогу. А все эти слова, наподобие «ты сможешь», «человек может всё, если захочет», «надо стараться»... Все эти слова не имеют силы, они пусты. Что я могу изменить? Ничего. Убраться дома, прочитать больше книг, получить много пятёрок, делать по утрам зарядку, не думать о плохом. Да, это я могу, но что это изменит? Через час или два дома снова станет пыльно, книги на данный момент не играют никакой роли, пятёрки тоже. Выучив хорошо одну тему, мне предстоит учить следующую, потом ещё одну, и так до бесконечности. Не думать о плохом? Я очень стараюсь не думать, но почти каждый день случается что-то, отчего мне становится грустно на душе. Смириться? Ждать плохого и готовиться к нему? Не замечать это плохое, быть безразличной к плохому? Например, к скандалам между родителями. Но я же переживаю за маму. Потому что люблю её. Значит, нужно перестать её любить? Перестать любить бабулю, перестать беспокоиться о ней? Это же абсурд.

В последнее время происходит много всего, к чему я была не готова. Я даже не предполагала, что так может случиться, могло случиться. А этот Сашка, зачем вообще он свалился на мою голову? Я не могу просто так взять и отмахнуться от него, как от назойливой мухи. Его любит Оксанка. Он ей очень дорог. И как бы я ни была в ней разочарована, я не могу взять и в один момент ошарашить ее:

— Знаешь, твой Сашка сказал, что я нравлюсь ему. Ха-ха, представляешь?

Она возненавидит меня. В то же мгновение. И плевать, что я не виновата, плевать, что я не хотела этого, плевать, что мне омерзителен Сашка. Я промолчу, я это сразу решила для себя. Но она может узнать всё равно. Кто-то услышал или догадался, даже допридумывал. И всё. В любом случае я виновата. Но почему я должна думать об этом, переживать? Как будто это я предаю Оксанку, а не Сашка. Я думала, что чем больше человек проживёт на свете, тем более он станет мудрее, умнее, добрее. А что же получается? Чем я становлюсь старше, тем больше проблем встаёт передо мной. Неправда всё это, как оказалось. Чем старше человек, тем он злее, наглее и... глупее.

Может быть, так происходит только со мной? Может быть, в других семьях всё совершенно по-другому? Но я же вижу семью Оксанки, не сказать, что там всё хорошо. А может быть, — осенило меня, — им это нравится. И они счастливы оттого, что происходит всё именно так, а не иначе? Ах, стать бы немного счастливее. Чтоб всё решалось само собой, чтоб не нужно было обманывать, притворяться, обижаться. Ведь мы ещё так мало живём в Дождинке, так мало времени. Почему случившиеся события не хотят принимать этого в расчёт?

Я посмотрела в окно. Идущий на улице снег казался таким невозмутимым и спокойным.

— Милый снег, как бы я хотела быть похожей на тебя.