Глава 68

Я расстроена. Очень-очень. Не знаю, как описать своё состояние. Смущена? Нет, подавлена, это ближе. Подавлена и расстроена. А всё дело в Оксанкиной бабке, в бабе Нине. Я вообще не хочу называть её баба Нина. Отныне она для меня бабка Нина. Противная и злая бабка Нина. И правильно, что Оксана называет её бабкой за глаза. Правильно!

Сначала всё шло как обычно, хотя, если учесть, что живём мы здесь недавно, то "обычно" можно сказать с натяжкой. Ну да ладно. Я была в гостях у Оксанки, мы поели "хворост", попили молока, посплетничали о Сашке, он нравится Оксанке. Сашка уже закончил школу и сейчас, не знаю, то ли отучился где-то в училище, то ли учится заочно, мне это, честно говоря, совсем не интересно, но работает он в совхозе, подрабатывает. Лентяй, на мой взгляд, и какой-то безалаберный человек. Так вот, разговаривали мы у Оксанки в комнате. У неё маленькая комнатка совсем: две кровати, на одной спит она, на другой — её бабка. Ещё в комнате есть небольшой шкаф, на нём зеркало, как книжка, и шифоньер. Всё, да больше ничего там и не поместится. А Света, её сестрёнка, спит в зале, в гостиной. Вот ещё одно различие: мы в Уцике говорили — гостиная, а здесь говорят — зала. Но суть одна и та же. Сидим, разговариваем, Оксана перед зеркалом причёсывается, и тут я замечаю, что на шкафчике этом пепельница стоит хрустальная, в ней клочки волос и крестик. Оксана, видимо, заметила мой взгляд и решила пояснить:

— Это мой крестик, а волосы бабкины. Она собирает все наши волосы и в печке сжигает.

— Ууу, — ответила я что-то невразумительное из вежливости. Надо же было как-то отреагировать на это.

— А крестик мой, — продолжала тем временем Оксана, — а у тебя есть крестик?

— Есть, у мамы где-то, я его не ношу.

— Ааа, а тебя крестили?

— Да, — я улыбнулась, припоминая, что в день моего крещения мы с Вадимом застряли в лифте. Я хоть и была маленькая, но запомнила. Вадим — мой крёстный, а Надя — крёстная. Вот к ней то мы и направлялись, чтобы забрать её из квартиры и поехать всем вместе в церковь. Вадим нажал нужную цифру, двери лифта закрылись, и всё, приехали. Ни туда ни сюда. Но мы ничуть не испугались с Вадимом, даже наоборот, стали смеяться и шутить. И двери скоро открылись, лифт заработал. — Да, я крещённая, меня в Уцике крестили, когда я ещё маленькая была. В церкви.

— А меня бабка крестила.

— Какая бабка? — не поняла я.

— Наша. Моя бабка, баба Надя, она и Светку крестила.

— Сама?

— Да.

— А где?

— Здесь, на кухне.

— Как, — удивлялась я все больше и больше, — а разве так можно? Вроде же крестят священники. Меня священник крестил.

Оксанка пожала плечами.

— Не знаю, можно, наверное. Бабка притащила тазик из бани, крестик свой взяла и мне потом дала мой, сказала: «Везде носи». Усадила меня на стул, потом на колени, читала молитвы разные над головой, потом обливала мою голову перед тазиком.

Я хотела возразить Оксанке, что, на мой взгляд, это довольно сомнительное крещение. Но промолчала, не стала вообще никак комментировать ее слова. Но считала, что все это очень странно. Даже как-то опасливо, если хорошо подумать. Но думать я об этом не стала, постаралась абстрагироваться от Оксанкиных слов и переключить внимание на что-то другое. Например, на кошку. Я подумала: эта тема очень личная и интимная, что ли, получилась, сокровенная. Подумаю об этом уже дома, подумаю как следует и расскажу маме. Другое дело — кошка, тема безобидная и милая.

— Оксан, а сколько лет вашей Мусе?

— Да уже пятый пошел год. Гулящая такая, зараза. Опять нам недавно котят принесла, четыре штуки.

— А где они? Вы их раздали?

— Нет, бабка потопила в ведре. Она уже второй год от нее топит.

«Ну это уже слишком! Тварь!» — чуть не вырвалось у меня с языка. Внутри будто огнем полыхнуло на внутренности.

— Потопила? — голос у меня осип, как будто я вправду орала и сорвала его.

— Да. В ведре. Куда их девать-то?

— Они умерли?

— Да, а для чего-то их топить тогда, Линда? — улыбнулась мне Оксанка.

Я сделала вид, будто нужно в туалет, и вышла на воздух. Больше всего мне захотелось броситься прямо через забор к нам в дом. И никогда больше не видеть ни Оксанку, ни ее чертову поганную бабку. Но пришлось вернуться к Оксанке и вести себя как ни в чем не бывало. И дальше выслушивать ее сплетни, делать вид, что мне интересно, и смеяться ее шуткам. Так я выдержала примерно полчаса, затем сказала, что мне нужно домой, помочь маме.

Лишь открыв входную дверь и оказавшись у нас на кухне, я наконец-то смогла вздохнуть спокойно и зареветь. Я ревела и ревела, когда раздевалась, когда мыла руки и рассказывала обо всем маме. Когда потом я пила чай, я тоже ревела. Потому что у меня перед глазами стояли ни в чем не повинные маленькие котята, они смотрели на меня и просили взять их на ручки.

«А как же Муся? — думала я. — Надеюсь, ее котят топили не на ее глазах? Она же все чувствовала!» А еще мне сразу представились Эмма и Полосик, как они там? Не голодные ли?

— Мам, она живодёрка! — сказала я, успокоившись.

— Да, Линда, живодёрка. Я тебе сразу про неё и говорила, я почувствовала.

— Мам, маленьких котят... Как же так можно?

— Суки они, Линда. Чтоб они сами в ведре захлебнулись.

— Ненавижу её!

— Будь с ней осторожна, — предостерегла мама.

— Да я её вообще видеть не хочу! Больше не пойду туда!

— Не так всё просто, Линда. Они наши соседи.

— Ну и что? Хочется плюнуть этой бабке в лицо!

Мама тяжело вздохнула.

— Теперь ты понимаешь, Линда, что я чувствовала всё это время? Ты сама видишь, какие бывают люди, на что они способны. Это только одна бабка, а сколько таких меня окружало раньше со всех сторон? Сучьи потроха, твари, суки всякие. Вот так же и нас хотели уничтожить, как этих котят. Сами-то они в платочках ходят, прикрывают свой срам. Только Бог всё видит. — Теперь мы плакали вдвоём с мамочкой.

На кухне стало сумрачно, жарко, а на душе — горько и паршиво.

Вечером, лёжа в кровати, снова вспоминала события прошедшего дня. Мне очень жалко мамочку, ей тут не по себе. Теперь-то мне это понятно. Она очень отличается от всех, от других женщин. Чем? Не знаю, может, характером? Или поведением? Не знаю. После мама сказала мне:

— Линда, я, научённая горьким опытом, могу тебе сказать, что они только и ждут, чтобы мы сорвались.

— Кто, мам, соседи?

— Все. Соседи, Надя, Татьяна Григорьевна, эта проститутка, все вокруг. А мы должны быть умнее.

— А как, мам?

— Мы должны быть умнее, не реагировать никак. Как будто нам всё равно. Понимаешь?

— Да, — ответила я, впечатлённая мамиными словами, но это было не совсем правдой.

— Они ждут, что мы будем плакать, кричать, ругаться. А мы не будем. И тогда знаешь что?

— Что, мамочка?

— Тогда это они будут плакать и кричать. И заливаться слезами. Поняла?

— Да, мамочка. Я поняла, — обнимаю её крепко.

«Всё будет хорошо», — говорю сама себе. Постараюсь не плакать и держать себя в руках. Постараюсь ради мамочки. Я должна сделать так, чтобы ей стало полегче, чтобы она не расстраивалась. И бабке этой я не буду плевать в лицо, а просто буду сдержанна с ней. Потому что быть милой я не смогу при всём желании. Тем более желания нет и в помине. Мама права, от этого никуда не деться: от соседей, от бабки, от школы, от печки. Если не топить печку, мы замёрзнем очень быстро, её нужно топить каждый день. Значит, каждый день нужно проживать дальше, общаться, дружить, сплетничать. Вся Дождинка — это одна большая печка, в которую я должна подкидывать дрова, чтобы над нами не смеялись, чтобы нас уважали, чтобы однажды заплакали другие, а не я.

Ведь Оксанка всего лишь ребёнок, её так воспитали её родители, её бабка. И разве со мной Оксанка злая, недобрая или жадная? Нет, наоборот. Она старается поддерживать меня. И это хорошо. За это я должна быть ей благодарна и не обращать внимания ни на что другое. Даже на её семью. Её мама тоже довольно мила со мной, она часто приходит проведать мою маму. Они разговаривают, шутят, смеются. Это тоже хорошо. С Оксанкиным папой я почти не общаюсь, он малоразговорчивый человек. Вечно сидит себе на крылечке или в сарае и курит. И так он может просидеть целый час. С моим папой он тоже нормально общается, он приглашал его в их баню попариться, попить пива. Это тоже хорошо. Что же тогда получается, что вся семья Оксанки хорошая? Ну, не считая эту бабку. Получается так. Значит, всё нормально? Тогда почему мне было так больно? Душевно больно. Может быть, всё дело в том, каким тоном Оксанка сказала мне про этих котят? Как будто это нечто само собой разумеющееся. И почему мама и папа Оксанки разрешили покрестить их дома, Оксанку и Светку? Согласились с этим. Или в этом нет ничего такого? Может родители не верят в Бога и им всё равно? Они просто посчитали это бабкиным бзиком? Нет, тут что-то не так, подсказывал мне внутренний голос. А вот что именно, я ещё не знала.

Суббота, пять часов вечера, мы уже в школе, на дискотеке. Как тут шумно! На втором этаже играет музыка.

Мы с Оксанкой расходимся по нашим классам, для начала, чтобы снять верхнюю одежду. Потому что раздевалка закрыта, а ученики переодеваются каждый в своём классе. Там же можно причесаться или поправить одежду. Девочки помогают друг другу навести марафет.

— О, Линда, здорово, что ты пришла! — обрадовалась Ленка Маринская, та, что живёт недалеко от моего дома, моя соседка по улице. — Оксанка сказала, что ты придёшь. Молодец!

Я, кстати, сижу с ней за одной партой. Видимо, Валентина Викторовна посчитала, что раз мы соседи с Ленкой, то мне так будет проще. Ну что ж, спасибо ей за это, за понимание, но Ленка та ещё болтушка. Строчит как пулемёт. И совсем редко, видимо, когда она сама устаёт от своей болтовни, она наконец-то замолкает минут на двадцать. Поднакопит сил и снова: тра-та-та. Устаю от неё. От её болтовни.

— Линда, здравствуй! Рады приветствовать тебя в нашем бедламе, — заулыбался Генка Самохин, длинный и худой как жердь.

— Я тоже рада в нём оказаться, — улыбаюсь в ответ.

— Да отстань ты от неё! — раздался из коридора голос Толика. Следом показался и он сам.

Кажется, я нравлюсь Толику, это тот самый одноклассник, который живёт в конце нашей улицы. Толя Уткин. Но, как можно предположить, называют его Утка.

— Эй, Утка, тебе-то что? Не с тобой же талдычим, с Линдой.

— Ты как прицепишься, Мох, хрен отвяжешься от тебя.

— Уткин, это что за выражение! Ещё раз услышу, будешь у меня весь месяц в классе дежурить после уроков! — сделала ему замечание Валентина Викторовна.

— Сорри, Валентина Викторовна, Мох кого хочешь выведет из себя.

— Линда, ты как, освоилась тут? — поинтересовалась наша классная. — Тут всё просто: сейчас идёте в холл, там музыка и танцы.

— И никаких уроков! — улыбнулась Маша Рябинкина.

— Никаких, — согласилась Валентина Викторовна.

— Лена, — обратилась я чуть позже к Маринской, — а почему здесь Валентина Викторовна?

— Это сегодня, учителя тут с нами на дискотеках дежурят по очереди, — охотно стала разъяснять мне Ленка, — сегодня её очередь. А Сергей Анатольевич и Альберт Евгеньевич почти всегда с нами. Они ходят, проверяют. Сегодня с нами ещё твой папа будет.

— Понятненько.

Сергей Анатольевич ведет уроки труда у мальчиков, а Альберт Евгеньевич — наш сторож, еще, по-моему, и завхоз. А еще он муж Ульяны Николаевны, учительницы младших классов.

В холле уже было довольно много танцующих учеников. Ко мне тут же подлетела Оксанка.

— Линда, ну как тебе? — Оксанка сразу же стала пританцовывать. — Давай, танцуем, веселимся!

Сначала робко и несмело, а потом все увереннее и увереннее я тоже стала танцевать, смешавшись со школьной толпой. Ничего сложного: слушаешь музыку, подпеваешь про себя или беззвучно шевеля губами и делаешь разные энергичные движения. Справилась. Минут через двадцать зазвучала какая-то медленная песня, и толпа сразу рассеялась, освобождая место танцующим парочкам.

«Господи, хоть бы меня никто не пригласил!» — пронеслось в голове. Этого нельзя допустить. Кажется, и Уткин, и Мох подозрительно поглядывают в мою сторону, и еще какой-то мальчик, постарше. Что же делать? Глупая, возьми себя в руки! Ну даже если тебя и пригласят, откажешься, и все. Делов-то! Нет, нет, не хочу, чтобы меня приглашали. Зачем вообще включили такую музыку?

— Хочешь попить водички? — раздался возле уха голос Ленки.

— Да, — машинально отвечаю, не раздумывая, еще и киваю головой.

— Пойдем, — махнула рукой Ленка.

Мы спускаемся на первый этаж и идем к раковинам. Немного освежаю лицо и делаю пару глотков прямо из-под крана.

— Жарко, да? — спрашивает Ленка.

— Да, очень.

Неужели Ленка заметила мое растерянное состояние и решила таким образом помочь мне? А может, дело в другом? Незаметно присматриваюсь к ней. Ленка — полноватая девочка и не очень симпатичная, если честно. Близко посаженные маленькие глазки, чересчур пухлые губы, широкие щеки. Да и сама какая-то бесформенная, квашня одним словом. Может быть, ей тоже неловко, и она таким образом прячется от мальчиков? В классе над ней часто подшучивают: то выхватят из рук тетрадку, обмахиваясь ей как веером. На что Ленка сильно злится и возмущается. Или скажут ей что-нибудь наподобие:

— Ленка, на башке пенка, что в бане смыть забыла?

В общем, ерунду какую-то. Я бы на такое и внимания не обращала, а Ленка очень обижается, чуть ли не до слез.

Наверняка мало у кого возникает желание пригласить ее на медленный танец, ни у кого, если точнее. А Ленка же все понимает, она же не дурочка. Вот и сейчас, возможно, она ушла оттуда, чтобы не расстраиваться или не обнадеживать себя. И меня прихватила. В любом случае я ей благодарна, сегодняшним вечером она моя спасительница. А этот предлог — попить водички, освежиться — я могу теперь использовать сколько угодно. Так-то!

Мы еще разговаривали с Ленкой, когда я заметила папу: он шел в нашу сторону.

— Ты как? — поинтересовался он.

— Нормально.

— Веселитесь, девочки, — кажется, у папы хорошее настроение.

Оксанка вовсю флиртовала со своим Сашкой. Глядя на нее, я вспомнила Лидку. Интересно, может быть, она сейчас тоже на дискотеке в своей новой школе? Не так давно разговаривала с ней по телефону, ей вроде нравится на новом месте, и школа тоже. Но, конечно, по телефону не поговоришь как следует обо всем. Договорились встретиться на каникулах: или она ко мне приедет на пару дней, или я к ней, вернее, к бабуле. Но скорее всего, поеду я.

Бабуля с дедулей совсем недавно купили новый дом, наконец-то! Тася очень хотела жить рядом с родителями, но все никак не получалось подыскать такой: поблизости домов не оказалось. Купили подальше, почти на другом конце села. Зато дом хороший, как сказала мне бабуля: четыре комнаты, большая кухня, коридор, просторные сени. Еще есть сарай, баня, колонка через два дома. Я за них рада, вернее, за бабулю. Мне кажется, ей было все же неуютно у Тасиной родни. Они решили жить вместе в этом доме, как и в Уцике. Тетя Оля, Лидкина мама, тоже присмотрела себе жилье, правда, поменьше и похуже. Через несколько дней и они оформят документы. Мне бы очень хотелось, чтобы мы купили свой дом. Хоть здесь и неплохо, но все же свое жилье — это совсем другие ощущения.

После дискотеки пила с мамочкой чай, делилась новыми впечатлениями.

— Мам, там так громко было, до сих пор в голове бум-бум.

— А как папа?

— Нормально, он в школе остался, там ещё не все разошлись. Мы ушли пораньше с Оксанкой, — замялась я.

На самом деле мы ушли оттуда не только с Оксанкой, но и с Сашей. Эта парочка проводила меня до дома и отправилась дальше по своим делам. Оксанка сказала, что они немного прогуляются по улице. Честно говоря, не знаю, как бы мама отнеслась к такому повороту событий. Хоть и Оксанка честно исполнила своё обещание, зашла со мной в дом и громко заявила:

— Вот, тётя Раечка, привела вашу Линду, как и обещала.

— Спасибо, Оксаночка. Зайдёшь?

— Нет, спасибочки, я побегу.

— Ну хорошо, хорошо, осторожнее, на улице темно.

— Хорошо. До свидания, тётя Раечка.

— До свидания, Оксаночка.

Сашка в это время стоял на улице, недалеко от нашего дома.