Глава 50

В школе был классный час, последним уроком. Обычно нас отпускают с него минут через десять после начала. Классная говорит: "Можете идти, только идите по коридору тихо. Если что, я не в курсе, вы сами ушли". Мы думали, что и в этот раз будет так же, но не тут-то было: классная словно с цепи сорвалась.

— Позор! Вы не класс, а позор! Двоечники, лентяи, постоянно на вас жалобы! Класс идиотов! Разбаловала я вас, но теперь всё, хватит!

Вообще-то она частенько так на нас орёт. Успеваемость у нас и правда фиговая. Мы постоянно списываем друг у друга. Или же учителя нам негласно помогают, особенно на контрольных и самостоятельных. Обычно дадут задания и выходят из класса. Но перед тем как выйти, говорят:

— Ведите себя хорошо. Не списывайте, я слежу за вами, в учебниках не подглядывайте, — и сваливают.

Появляются перед концом урока, собирают наши работы и отпускают нас с миром. А мы хоть и списываем, и кумекаем, насколько это возможно, обычно больше тройки не получаем, ну, редко четвёрку. Потому что списать тоже у кого-то же надо, а у кого? Вот и озираемся друг на друга в надежде: может, случится чудо?

А чудеса у нас в классе случаются. Например, есть у нас пара-тройка учеников, состоятельных и не очень, их родители одаривают учителей. Классную, особенно математичку, директрисе, наверное, перепадает тоже. Хотя об этом сильно не распространяются. И потом ребятёнки этих хлебосольных мам и пап получают хорошие, даже отличные оценки. Каким образом? Чудесным.

А есть такие ученики, что если им бы не помогали, не ставили хотя бы три или три с минусом, дальше первого класса они бы в жизнь не продвинулись. Учителя с ними не связываются, бесполезно. Просто ставят оценки время от времени в журнал, и всё, на этом их учёба заканчивается. Мы на них не обижаемся. Случается, правда, у учителей такое настроение время от времени, что они то ли себе на потеху, то ли всем нам вызывают таких учеников к доске, как в Древнем Риме гладиаторов на арену, и спрашивают их о чём-нибудь. Помню, был такой случай: вызвали Эльнару и спрашивают:

— Ну что ты можешь рассказать?

Она молчит.

— Что, совсем ничего?

Молчит.

— Хоть что-нибудь. Ну вот что ты знаешь? Человек, вот представь: человек. Ты, я, они, — показывает рукой на нас. — Что есть у человека?

Так же молчит, улыбается.

— Тело есть у человека?

— Есть, — кивает.

— Голова есть?

— Есть.

— Хорошо. Видишь, ты знаешь. А вот такой вопрос: рёбра, наши рёбра, что они защищают? Рёбра ведь защищают что-то?

— Да, защищают.

— Правильно. А что они защищают? Вот ответишь на вопрос, поставлю тебе четыре с минусом. Подумай, что защищают наши рёбра?

—...Глаза, рот, уши.

— Садись.

Мы, конечно, посмеялись немного над Эльнарой, но беззлобно. Учительница тоже похмыкала от души. Хотя многие подсказывали Эльнаре, показывая на грудь, имитируя рукой удары сердца, кто-то глубоко и громко дышал. Но всё зря.

Классная ругала нас ещё минут пятнадцать, затихла, посмотрела в окно.

— Пошли вон с глаз моих! Да смотрите, чтоб тихо там! Не дай бог мне завтра скажут что-то про вас, попляшете потом!

А мы и рады стараться, быстрее смыться. Выходим на улицу, а там муж нашей классной, пришёл за ней.

Катька принесла в школу свою фотографию: её сфотографировал сосед во дворе и сделал несколько штук. Катька стоит возле какой-то машины и держится за дверцу водителя, будто открывая, улыбается довольная. Подарила фото мне на память, подписала: "Дорогой подруге Линде от Кати, на долгую память".

— Спасибо, Кать. А это как будто твоя машина, да? — улыбаюсь.

— Да, — тоже улыбается. — Это машина другого соседа. Мы там все сфотографировались с ней.

У меня много фотографий, где я совсем маленькая. Тогда дедуля, видимо, увлекался фотографиями. А потом, уже где я постарше, мало. Только когда мы с братиком на ёлке. У нас возле "Пассажа" есть фотоателье. Года три назад мама повела нас туда с братиком. Как раз в то время у меня были красивые босоножки, серебряные. Мама нас нарядила, завязала мне большой бант, и мы отправились фотографироваться. Фотограф посоветовал сфотографироваться с волком из "Ну, погоди!", мы согласились. Я встала рядом с волком и придерживала братика, который сидел на нём. Фотографии мне понравились, мы забрали их через несколько дней, босоножки тоже были видны. Но, сказать откровенно, волк был совсем не похож на волка. Я даже сразу и не поняла, кто это такой. Надя потом и Лилечку с ним сфотографировала на память.

Надя говорит, что не хотела бы отдавать Лилечку в садик, будет сидеть с ней и подрабатывать дома. В будущем. Мамочка уверенна, что такие дети вырастают эгоистами. А я не люблю садик. Ни за что бы не пошла в него снова. Ненавижу манную кашу. Мама рассказывала, что в ясельном возрасте кормила меня только этой кашей, вот я её объелась. А в садике постоянно на завтрак была манная каша и хлеб с маслом. Летом я ездила с садиком на дачу и мечтала только об одном, чтоб меня забрали домой. На даче тоже была эта ненавистная каша. На обед гороховый суп или ещё какой-то. Еда была несъедобна.

Однажды утром на даче мы, дети, проснулись и отправились завтракать. Подходим к нашим столикам — еда уже разложена по тарелкам. Опять эта чертова манная каша: холодная и склизкая. Со мной за столом сидело еще трое ребят. И вот сперва к столику подошла я и еще одна девочка. А у той девочки в тарелке с кашей — огромная дохлая муха. Мы переглянулись с ней. Она, растерявшись на мгновение, приняла молниеносное решение: схватив эту муху, переложила ее в тарелку нашему соседу. Он еще не подошел. Когда он пришел и увидел муху, то, недолго думая, переложил ее в тарелку другому мальчику за соседним столиком. Тот где-то замешкался. Мы стали завтракать, и дальнейшая судьба мухи мне не известна. Я ела только хлеб с маслом, я не могла есть кашу, хотя меня постоянно ругали за это и шлепали. Но после того как через силу проглотив ложку каши, меня начинало тошнить, оставляли в покое.

Поэтому, если Лилечка не будет ходить в садик, я за нее буду рада. В садиках нет ничего хорошего.

Мамочка и бабуля уже помирились. Они не просят друг у друга прощения, а просто в один момент начинают разговаривать. Бабуля позвонит маме или подойдет к ней на работе, или мама, как бы между прочим, и они начинают общаться, как будто и не было никаких разногласий. А с Вадимом и Тасей мама общается прохладно, натянуто. Вадим вроде бы берется за ум, но периодически и время от времени уходит в запои.

Теперь друг с другом не разговаривают родители, уже третий день. Мамочка решила погадать на картах, и снова выходило, что папа в этот момент, в тот, когда она гадала, был с любовницей.

— Линда, быстро собирайся! Быстро! Сейчас мы его там застукаем!

Собираюсь, хватаем братика и мчимся к папе на работу на автобусе.

— Вот увидишь, твоего отца нет на месте. А я не буду дурой, я спрошу и про эту шлюху, вот увидишь, ее тоже не будет на месте! Останемся там тогда, буду их ждать. Они вернутся вдвоем, вот увидишь, Линда. Тогда эта блядина никуда не денется. Я им покажу тогда, — предвкушала мама свою победу.

Но папа был на работе, Татьяна Григорьевна тоже, притом на разных концах стадиона. Папа подошел к нам и спросил:

— Рая, что-то случилось?

— Нет, мы просто решили проветриться.

— Ладно. Погуляйте.

— Ты когда домой?

— Хотите, подождите меня полчасика, вместе поедем.

Мы подождали папу, и все вместе вернулись домой.

— Рая, я не стал на работе интересоваться, что случилось. Ты же не просто так пришла?

— А что, я просто так не могу прийти?

— Можешь, но ты не приходишь просто так.

— Решила тебя проверить, — не стала скрывать мама.

— Зачем?

— Затем, что по картам выходило, что ты со своей блядью развлекаешься.

— Опять. Я так и подумал. Ну что, проверила? Успокоилась? — улыбался папа.

— А чего ты такой веселый? Успел, всё-таки, наблядоваться. Вы же, наверное, каждый угол уже опробовали?

— Да, каждый. Дура! Где бы это мы опробовали? На работе? Где каждый день полно народу?

— Тебе лучше знать. В гостиницах-то, наверное, удобнее, там народу поменьше.

— Чокнутая!

— Ты мне рот не затыкай! Что, думаешь, я ничего не понимаю? Да вы и в кабинете закрываетесь.

— Заткнись, надоела уже, — папа состроил презрительную мину.

— Как был блядуном, так и подохнешь. Горбатого могила исправит.

Папа резко поднялся из-за стола.

— Тварь, сука, пожрать не даст спокойно.

— А что, твои потаскухи тебя не накормили, что ли?

— Накормили, Рая, накормили. Так вкусно, как ты никогда не готовишь.

— Понятно. Так и проваливай к ним.

— За меня не беспокойся.

Мама схватила тарелку и швырнула ее на пол. Тарелка разбилась.

— Охренела? Об башку свою разбей лучше!

— Об твою разобью в следующий раз.

— Только попробуй, выдра.

— Линда, полюбуйся на своего отца, гаденыша. Как он своих шалав защищает. Ты бы так семью свою защищал, тряпка бесхребетная.

Вот уже третий день они в ссоре. Но скоро помирятся. Потихоньку уже вчера пытались. Папа спросил:

— Линда, спроси у мамы, где моя рубашка?

— В бане, — ответила мама, — на стирке. Завтра постираю.

— Хорошо, спасибо... Спасибо, Рая.

— Пожалуйста.

Уговариваю мамочку проколоть мне уши.

— Мамуля, ну у всех проколоты в нашем классе. Ну, пожалуйста. У Лидки тоже. Ты же говорила: «Попозже, попозже». Ну уже столько времени прошло. Ну, пожалуйста, пожалуйста.

— Ну ладно, — сдаётся мама.

— Ура!

Уши мне прокалывать будут в поликлинике, мама договорилась. Я знаю, что многим девочкам прокалывали просто знакомые, на дому, мама против этого категорически.

— Не хочу, чтобы моя дочь осталась без ушей.

И я с ней согласна.

Ещё бы желательно иметь для такой цели золотые серёжки, золотые лучше всего, так и уши быстрее заживают, и осложнений не должно быть. Но у мамы не было золотых серёжек, у бабули тоже. Зато были у Нади. Она-то их нам и одолжила. И вот мы отправились в поликлинику с мамой. Зашли в кабинет, медсестра уже ждала нас. Её посоветовали маме на работе.

— Проходи, девочка, садись на этот стул, — обратилась ко мне медсестра. — А вы, мама, можете сесть сюда, — это она уже моей маме.

Я сильно переживала, плохо засыпала несколько дней, думала, как всё пройдёт? Медсестра взяла плоскогубцы, нечто похожее на них, сжимая в них какую-то металлическую изогнутую дугой штучку. Подошла ко мне, оттянула мочку левого уха и вогнала в неё эту дугу. Затем надела серёжку. Одно ухо было проколото. Да, было больновато, но уже потом. Теперь на очереди было второе. Процесс тот же, вгоняет дугу, и что-то, видимо, идёт не так. Резкая боль, я отдёргиваю плечо, вторая попытка, и тут я вижу, что на моём плече кровь. Кажется, я теряю сознание. На мгновение. Всё в порядке, уши проколоты, кровь вытерли. Счастливая возвращаюсь домой. На прощанье медсестра сказала нам:

— Уши надо маслом мазать каждый день, желательно. Лучше сливочным, бери немного масла и мажь мочку уха, потом пошевели серёжку. Через месяц уши совсем заживут.

— Спасибо большое.

Последующие дни я послушно мазала уши маслом. Через месяц вернули серьги Наде, и я стала носить обычные железные серёжки.