Богиня мрака напугала меня. Сейчас она давно уже исчезла, но мне все еще не по себе. Никогда бы не подумал, что женщина способна внушить мне такой ужас, даже если в руках у нее нож и она собирается перерезать мне горло. Но богиня мрака – не обычная женщина.

Хотя, когда я отошел от костра и приблизился к ней, она показалась мне такой, какую можно встретить в любой деревушке. Темноглазая, темноволосая, волосы перевязаны лентой, ростом еле-еле мне до плеча. В каждой руке она держала по факелу, и черный дым от них поднимался в небеса.

Ее собаки тоже были черными и очень крупными – при виде них я сразу подумал о царской охоте на львов, хотя, по-моему, никогда такой охоты сам не видел. Мордами псы доставали женщине почти до плеч; уши у них стояли торчком, как у волков. Клочья белой пены на мордах поблескивали, падая на землю.

– Ты меня не знаешь, – сказала женщина, – хотя видишь каждую ночь.

Услышав ее голос, я понял, что это царица или богиня, и с почтением поклонился.

– Мои псы могут в один миг разорвать тебя на куски, ты это понимаешь? Или думаешь, что способен справиться с ними?

– Нет, Великая богиня, – сказал я. – Ведь это твои псы.

Она рассмеялась, и ветви деревьев шевельнулись.

– Хороший ответ. Но не называй меня Великой богиней, так называют владычицу земли, а она – мой заклятый враг. А я – Энодия, богиня мрака, Мать ночная.[115]

– Хорошо, Мать ночная.

– Забудешь ли ты меня, если мы более не свидимся?

– Постараюсь не забыть, Мать ночная.

Она снова рассмеялась, и снова что-то шевельнулось среди деревьев – так близко, что я почти разглядел это.

– Знай, Латро, я богиня ядов, убийств и смертельных заклятий; мне подвластны призраки; я королева невров; я едина в трех обличьях. Понимаешь ли ты меня?

– Да, богиня, – сказал я смущенно. – Но не очень хорошо.

– Сегодня ты миновал множество крестьянских жилищ и почти возле каждого видел, наверное, мое изображение, вырезанное из дерева или из камня: три женщины, стоящие спиной к спине.

– Да, Мать ночная, видел, но не знал, что это значит. – Зубы у меня стучали от страха.

– Ты, конечно, не помнишь, однако, глядя на луну, ты всегда видел меня, как и я тебя. Однажды, услышав, как кто-то призывает Юного бога, я подошла ближе; ты стоял в воде, я поискала вокруг, но его рядом не обнаружила. Помнишь ли ты, какой я тогда предстала перед тобой?

Я не мог говорить и лишь молча покачал головой.

Подобно тому, как рассеивается тьма, когда луна выглядывает из-за облака, богиня Мрака растаяла, и на ее месте возникла прелестная дева, та самая, которую я видел у озера после того, как провел ночь в объятиях Гилаейры.

– Теперь вспомнил? – сказала дева и улыбнулась. – Сила Геи-Земли велика, но я-то здесь, а ее здесь нет.

В руках у нее был лук, как и тогда, а в колчане на поясе – семь стрел. Гончие псы, спутники богини мрака, ластились к ней.

– О да, – ответил я, – вспомнил! Благодарю тебя! – Я упал перед нею ниц и готов был целовать ей ноги, но псы злобно оскалили клыки.

– Учти: я тебе не друг. Ты – всего лишь враг моего врага, и стоит мне уйти, ты снова меня забудешь.

– Ну так не уходи никогда! – воскликнул я страстно. – Или возьми меня с собой.

– Я не могу остаться, а ты не можешь пойти туда, куда направляюсь я. Но я пришла, чтобы рассказать тебе о той стране, куда ты вскоре отправишься. Это мое царство. Там меня зовут Охотницей, или Авге, и ты тоже можешь называть меня так.

– Хорошо, Охотница.

– Когда-то моя страна принадлежала Гее[116]. Но я отвоевала ее и приказала разбить старые алтари.

– Я понял, Охотница.

– Ты не должен стремиться ослабить власть моих помощников над собой, а поскольку ты все забываешь, я пошлю с тобой своего раба, который будет напоминать тебе об этом. К счастью, такой человек уже и так рядом с тобой; он поклялся служить мне вечно и без оглядки и поступит так, как я сочту нужным.

– Но я тоже послушен тебе, Охотница!

– Вряд ли. Впрочем, я знаю: ничего дурного против меня ты не замышляешь. Взгляни-ка сюда. – Она протянула ко мне раскрытую ладонь: на ладони извивалась змейка длиной не более мизинца. – Возьми ее и береги.

Я взял змейку, но мне некуда было ее положить, и я держал ее просто в руке, однако через некоторое время почувствовал, что она исчезла и я сжимаю пустоту.

– Итак, – продолжала богиня, – чуть дальше по дороге ты увидишь крестьянский дом. Это недалеко, так что не бойся: воин, которому велено сторожить тебя, не успеет проснуться. Ты должен войти в дом и заставить его хозяев принести тебе бурдюк с вином и чашу. Когда же ты встретишь того, кто предан мне всей душою, то налей и ему полную чашу этого вина, а в чашу опусти змейку. Все понял?

– Охотница, – сказал я, – но твоя змейка исчезла!

– Ничего, в свое время найдется. А теперь ступай. Я пошлю своих собак вперед, пусть разбудят людей в доме.

Не успела она договорить, как псы сорвались с места и мгновенно исчезли.

Я пошел за ними следом и, пройдя шагов пятьдесят, ощутил невыразимую потребность вновь увидеть ее. Я обернулся, но лучше б я этого не делал!

Охотница исчезла, а на ее месте высилась громадная богиня мрака с факелами в воздетых руках. Вокруг нее плавали клочья тумана и сгустки тьмы; какие-то бесформенные тени выползли из-под деревьев. Вдруг послышался леденящий душу вопль, и я бросился бежать. Не знаю, бежал ли я выполнять поручение или просто от страха, который нагнала на меня Мать ночная.

Дом казался самым обыкновенным, из необожженного кирпича, с тростниковой крышей; двор окружала невысокая глинобитная стена.

Калитка была сломана; я вошел во двор и увидел на земле сброшенную кем-то с алтаря статую – три женщины, стоящие спиной к спине; сами алтари, находившиеся по обе стороны от входа в дом, повреждены не были. Дверь тоже уцелела, однако, когда я уже собирался войти, из дома вдруг, резко распахнув дверь, выбежал какой-то мужчина с вытаращенными глазами. Он непременно столкнулся бы со мною на бегу, если б я не перехватил его.

– Не ты ли здесь хозяин? – спросил я.

– Да, я.

– В таком случае я, наверное, могу тебе помочь и снять с дома проклятье, однако ты должен сам принести мне бурдюк с вином и чашу.

Он в изумлении беззвучно открывал и закрывал рот, точно пытаясь сказать что-то, и, наверное, у него на губах выступила бы пена, если б они так не пересохли. Жалостные вопли, доносившиеся изнутри, смолкли; слышно было, лишь как плачет ребенок.

– Принеси же мне вино, – повторил я.

Без лишних слов он повернулся и пошел в дом; я последовал за ним.

К нему тут же бросилась со слезами жена; она была совершенно обнаженной, с искаженным от страха и горя лицом. Бедняжка явно пыталась что-то сказать, но из уст ее вырывались лишь жалкие стоны. Мужчина оттолкнул ее, и она вцепилась в меня, точно просила защиты; я обнял ее за плечи.

Мужчина вышел из комнаты и вскоре принес бурдюк с вином и простую глиняную чашу.

– Это вино двухлетней выдержки, – сказал он, и только тут я увидел, что он не старше меня, а может даже и моложе.

Я велел ему успокоить жену и снова вышел во двор. Там я вернул статую на прежнее место, налил в чашу немного вина и полил им землю перед каждым изображением тройственной богини, называя ее Матерью ночной, Охотницей и Луной. К этому времени в доме уже установилась полная тишина; из леса доносилось уханье совы.

Хозяева вышли ко мне; теперь женщина была одета и вела за руку девочку чуть помладше Ио. Я сказал, что, по-моему, их более никто не потревожит.

Они без конца благодарили меня, потом хозяин дома принес фонарь, еще один бурдюк с вином и такие же чаши, как та, которую он дал мне прежде. Мы все пили вино, не смешивая его с водой, даже девочка, которая отхлебывала вино из материной чаши. Мать пояснила, что так малышка скорее заснет. Я спросил, что здесь произошло и что так напугало их.

Девочка смогла выговорить, только что это «очень страшно», и я не стал больше спрашивать ее, так как она ужасно боялась. По словам женщины, явилась какая-то старая карга с выпученными глазами, которая, бормоча заклятья, уселась прямо на нее, лишив возможности двигаться. Несчастная даже дышать как следует не могла. Мужчина же рассказал об ужасном крылатом существе, но не о птице и не о летучей мыши – существо, хлопая крыльями, носилось за ним из комнаты в комнату.

Я спросил, не видел ли кто из них собаки. Они сказали, что у них есть собака и они даже слышали, как она лаяла. Мы пошли посмотреть, не спрятался ли пес в будку под домом, и обнаружили, что он мертв, хотя на нем не было ни одной царапины. Пес был старый, с седой мордой. Мужчина спросил, не колдун ли я, и я ответил, что, наверное, колдун, но только на эту ночь.

Выйдя на дорогу, я заметил, как на перекрестке шевельнулась чья-то тень и замелькал огонек, хотя Мать ночная со своими факелами уже исчезла.

Оказалось, это милетец; он испуганно вскочил, когда я подошел ближе, однако, узнав меня, тут же успокоился.

– Латро! – воскликнул он. – Слава богам, хоть еще кто-то в этом лагере не спит! Представь себе, эти спартанцы даже часового не поставили. Видно, они тебе полностью доверяют.

Я спросил, что он тут делает.

– Всего лишь хотел принести небольшую жертву Триодите. Такие перекрестки считаются священными, особенно если рядом нет человеческого жилья, ну а безлунные ночи – лучшее время для жертвоприношений в честь Тройственной богини. Я ведь еще не успел как следует поблагодарить ее за ту великую милость, которую она оказала мне в Афинах – помнишь, на кладбище? Ах да, как жаль, что ты ничего не помнишь! Ну да все равно. Сегодня мне как раз представился случай: этот вот, – он показал пальцем на черного щенка, – подвернулся, а такая жертва, насколько я знаю, должна быть принята благосклонно.

– Если ты еще не закончил… – начал было я.

– О нет! Я как раз произносил последнее заклинание, когда услышал твои шаги. – Он наклонился и подобрал сверкающие предметы, разложенные вокруг щенка, затем выразительно глянул на мой бурдюк с вином. – Насколько я понимаю, вино ты купил в деревне?

Я кивнул и спросил, не является ли он последователем Триодиты.

– Да, разумеется! С юных лет я посвящен ей. Она дает своим рабам все, что они ни попросят; даже старина Гесиод утверждал так в своих стихах, хотя никто из его соотечественников, по-моему, должного внимания на это не обратил. Допускаю, правда, что у Великой богини довольно странная манера оказывать милости.

И тут я понял, что именно о нем мне говорила Охотница, развязал бурдюк и налил в чашу вина.

– А что именно ты просил у нее? – спросил я.

– Власть, конечно! Деньги – всего лишь разновидность власти, притом не самая лучшая. Что же касается женщин, то их у меня было более чем достаточно.

Чтобы не молчать, я сказал:

– Ну что ж, власть позволит тебе взять любого. Цари ведь не испытывают с этим никаких затруднений.

– О да, однако настоящая власть свойственна отнюдь не наземному миру, она куда возвышенней и шире; это способность управлять мертвыми и их душами, это понимание неведомых и незримых вещей…

Я отпил из чаши и, отнимая ее от губ, почувствовал, как маленькая змейка шевельнулась в моей руке – той, что держала бурдюк. Я снова наполнил чашу доверху, незаметно уронил туда змейку и протянул милетцу, который осушил ее одним глотком.

– Вот за это спасибо, Латро! Теперь я перед тобой в долгу. – Он утер губы тыльной стороной ладони. – Я бы посвятил тебя в таинства нашей веры, да ведь ты все забудешь, а записывать это нельзя.

Мы побрели в лагерь. Я должен был ночевать в палатке Басия; не знаю, где собирался спать милетец, однако он спросил, нельзя ли нам выпить еще немного вина перед сном. Я ответил, что и без того уже выпил достаточно, однако с радостью угощу его. Он осушил полную чашу и пожелал мне доброй ночи.

Когда я хотел пожелать ему того же, слова застряли у меня в горле.

– Эврикл, – сказал он мне, думая, что я просто забыл его имя, – меня зовут Эврикл.

– Да-да, – пробормотал я. – Желаю тебе счастья, Эврикл. Я знаю, твоя богиня тобой довольна.

Он улыбнулся и помахал мне, а потом нырнул в одну из палаток.

Я лег, но довольно долго не мог заснуть и не успел забыться сном, как стало светать; тогда я решил заняться своими записями, пока еще не забыл случившееся нынче ночью.