Её игривость, её терпеливость словно щёлкают во мне выключателем. Обретя дар речи, я говорю ей:

— Выйти на улицу звучит... приятно.

Мой голос срывается, прежде чем я успеваю продолжить. Я сглатываю, смачивая горло, затем тянусь к двери, отчего оказываюсь прижатым к Виоле, окутанным её сладким, нежным ароматом.

Я открываю дверь, и в комнату врывается тёплый утренний ветерок, отбрасывая назад её волосы, заставляя их плясать вокруг её великолепного лица. Я смотрю на неё сверху вниз, с бешено колотящимся сердцем, и говорю ей:

— Дамы вперёд.

Глава 3. Джульетта

Моё нутро совершает кульбиты. Уилл одними кончиками пальцев придерживает для меня тяжёлую заднюю дверь, и это заставляет мышцы его рук вытворять непристойные штуки. Я с трудом сглатываю и заставляю себя улыбнуться шире, затем разворачиваюсь и выбегаю на заднее крыльцо Кристофера, пока на моём лице не отразились похотливые мысли.

Уилл размеренно шагает за мной, когда я пересекаю маленькое заднее крыльцо. Здесь нет мебели, и я думаю о том, где бы мы могли посидеть и поговорить. Мы могли бы сесть на ступеньках, но когда я смотрю на двор, залитый маслянистым утренним светом, на тёплый июльский ветерок, колышущий деревья над нами, я знаю, куда нам следует пойти.

Я спускаюсь по ступенькам на задний двор, и вокруг поднимается ветер, раскачивая качели, свисающие с замысловатой конструкции детской площадки, которую мои родители и родители Кристофера построили несколько десятилетий назад так, чтобы она располагалась между нашими дворами. Она сделана из цельного дерева и крепкая, на удивление в хорошем состоянии для своего возраста, хотя я знаю, что в последние несколько лет ей уделили чуть больше внимания, с тех пор как моя мама начала вскользь комментировать её будущее использование, когда мы «сочтём нужным осчастливить её внуками (без давления, конечно)».

Кейт, которая на два года младше меня и сомневается, что когда-нибудь захочет детей, фыркает и смеётся каждый раз, когда мама говорит о внуках. Би, моя близняшка, просто улыбается своему жениху Джейми, который всегда краснеет и улыбается в ответ.

В течение нескольких месяцев, после того как я рассталась со своим ужасным женихом, у меня сводило живот каждый раз, когда я видела детскую площадку. Потому что я планировала подарить маме внуков, и очень скоро. С ним.

Сейчас я улыбаюсь про себя, не чувствуя ни скручивания в животе, ни приступа грусти. Только умиротворение. Такие крошечные моменты, как этот, когда я осознаю, как далеко я продвинулась, как хорошо я исцелилась — это маленькие, но приятные победы.

Ветер снова раскачивает качели, и моя улыбка становится шире.

Оглянувшись через плечо на Уилла, я спрашиваю его:

— Как тебе идея качелей поутру? Ну то есть, я знаю, что у нас полные чашки кофе, так что никаких безумств. Просто посидеть и... поболтать?

Он смотрит на качели, которые стоят в стороне от основной конструкции детской площадки, и на его лице написан скептицизм.

— Уверен, — говорит он, — что я превышаю допустимый вес этой штуки.

Делая глоток кофе, я позволяю своему взгляду блуждать по его телу. Возможно, он дело говорит. Боже мой, он действительно большой. И прекрасно сложен. Высокий, пусть и не громоздкий, но определённо мускулистый. Мышцы тяжёлые, так что, возможно, он превышает норму допустимого веса. Но папа провёл ремонт, обеспечив структурную целостность, чтобы будущие мамины внуки не пострадали, развлекаясь у бабушки. К тому же Кристофер, который ростом близок к Уиллу, может быть, на 3-5 см ниже, но немного коренастее, иногда сидит на качелях со мной и моими сёстрами, когда мы гуляем здесь после воскресных семейных ужинов, держа в руках последние порции напитков, разговаривая и любуясь звёздами. Никогда ничего не случалось.

— Я думаю, с тобой всё будет в порядке, — говорю я ему, делаю ещё несколько шагов, затем поворачиваюсь и усаживаюсь на качели. — Кристофер сидит на них и ничего не сломал. Но если ты чувствуешь себя здесь неуютно, мы можем посидеть на задних ступеньках или пройти на переднее крыльцо.

Уилл почёсывает шею.

— Нет. Всё в порядке.

Я наблюдаю, как он идёт к качелям рядом со мной, сокращая расстояние между нами, а я обхватываю руками покрытые резиной цепи. Опуская ноги на землю, я легонько раскачиваюсь на качелях, затем делаю глоток кофе из своей кружки.

Уилл осторожно опускается на соседние качели, и его плечи опускаются от облегчения, когда конструкция не рушится сразу же. Поставив ботинки на землю, он тоже покачивается, осторожно прихлёбывая кофе. Он смотрит в мою сторону, когда наклоняется вперёд.

Я рассматриваю его, и на моих губах появляется улыбка. Я не совсем понимаю, что делаю я, что делает он. Я просто знаю, что, хотя прошлым вечером я была уверена, что он меня отшил, сегодня утром, когда я увидела его на кухне Кристофера, у меня возникло внутреннее ощущение, что произошедшее вчера было сложнее, чем хотелось бы верить моей уязвлённой гордости.

«Я не очень разговорчив», — сказал Уилл в тот вечер в пабе, в декабре прошлого года. Может, у него социальная тревожность. Может, он застенчив. Может, ему нужно время, чтобы подобрать нужные слова.

Хотя мне трудно доверять своей интуиции с тех пор, как недавно она привела меня в объятия столь ужасного человека, сегодня утром, доверившись своему внутреннему чутью дать Уиллу ещё один шанс, предложить помощь, я почувствовала... ну, мне стало легче. Только теперь мы здесь, и это уже не кажется таким лёгким.

Но, может быть, это и хорошо. Может, так и должно быть — всё непривычно и неловко с тех пор, как я пережила расставание, которое заставило меня усомниться в моих романтических взглядах, поскольку я больше полугода полностью избегала любых романтических... ну, чего угодно.

Ветер кружит вокруг нас, шелестя листьями деревьев над головой. Я позволяю себе просто смотреть на Уилла, который пристально смотрит на меня, точно так же, как когда мы танцевали в пабе в Шотландии, и когда он убрал тот листик с моих волос прошлой ночью. От этого во мне расцветает тепло, желание вьётся по моим венам, как виноградная лоза.

— Итак, — тихо говорю я. — Расскажи мне о себе, Уилл... — я колеблюсь, вспоминая, что он сказал, когда я вчера приставила к его горлу лопатку. — Или, эм, ты предпочитаешь, чтобы тебя называли Орсино?

Он морщит лоб, затем разглаживает его.

— «Уилл» тоже будет нормально, Виола.

Мой желудок сжимается. О Боже. Конечно, он всё ещё думает, что это мое имя. Я не прояснила этот момент вчера вечером. Я убежала, не успев.

— Вообще-то... — у меня вырывается нервный смешок. — Насчёт этого. Ну, по правде говоря, меня зовут Джульетта.

Он приподнимает брови.

— Так... значит, Виола не твоё имя?

— О, нет, моё.

Он хмурится.

Господи, я разучилась не только флиртовать с горячими парнями. Я разучилась общаться в принципе. Я отпиваю глоток кофе, затем поворачиваюсь на качелях так, чтобы оказаться к нему лицом, и обмотанные резиной цепи перекрещиваются у меня над головой.

— Виола — это моё первое имя. Но я не представляюсь по первому имени. Обычно я представляюсь своим вторым именем, Джульетта, а ещё чаще Джулс.

Выражение его лица проясняется.

— А, понятно.

— Извини за это, — смущённо говорю я. — Я не пыталась что-то утаить от тебя сегодня утром. Я бы сказала что-нибудь сразу, когда пришла в дом Кристофера, но, честно говоря, совсем забыла об этом. Я была слишком сосредоточена на том, чтобы разобраться с твоей ситуацией с кофе.

На мгновение Уилл замолкает, отхлёбывая из своей кружки, затем поворачивается обратно, снова смотря лицом вперёд.

— Что дальше? — спрашивает он, отводя свои качели назад, а затем устремляясь вперед. — Кота тоже на самом деле зовут не Пак?

Из меня вырывается утробный смех. Я приятно удивлена его невозмутимым юмором.

— Прости, ладно!

— Тебе не за что извиняться, — он пристально смотрит в мою сторону. — Я, наверное, напугал тебя там, в Шотландии, когда подошёл к тебе из ниоткуда и невербально пригласил на танец. Я бы тоже представился вымышленным именем.

Я отклоняюсь назад, затем подаюсь вперёд. Теперь, когда я выпила половину своего кофе, я качаюсь немного смелее.

— Ты меня не напугал.

— Но это было неловко, — он смотрит в мою сторону, нахмурив брови. — Я был неловким.

— Ну, это было чуточку неловко, да. Все первые встречи такие, по крайней мере, немного. И, конечно, сначала ты мог бы перекинуться со мной ещё парой слов, но... — у меня внутри всё переворачивается, когда я вспоминаю, как он подошёл ко мне ближе, его тёплые и нежные прикосновения, как его великолепный, пристальный взгляд скользил по мне, пока мы покачивались в такт музыке. Как нежно он обнимал меня, а когда я начала тараторить, он сказал, что ему нравится, как много я говорю.

Возможно, в тот вечер Уилл и чувствовал себя неловко, но это не помешало ему попробовать, подойти ко мне и пригласить на танец в своей милой манере. В том пабе он был тем, кем я не была готова стать.

Он был храбрым.

И теперь, наконец, я тоже готова быть храброй.

Внутри меня как будто распахивается запертая дверца, и наружу вырывается то, что поначалу кажется мне частичкой прежней Джульетты. Но нет, всё не так просто. Это не появление той, кем я была раньше. Это та, кем я становлюсь теперь, наконец-то показала своё лицо. Та, кому причинили боль и которая исцелилась. Та, кто всё ещё хочет надеяться, даже зная, что это может снова причинить ей боль. Кто-то, кто может пройти через трудное дерьмо и выжить, может быть, немного потрёпанная, со следами побоев и шрамов, но в то же время более храбрая и сильная.

И вот тогда я вижу это. Это тот первый шаг, которого я так долго ждала, первое скрипучее переключение на новую передачу моей жизни на холостом ходу: я снова принимаю ту часть себя, которая желает других и восхищается ими, не стесняясь говорить об этом, которая с удовольствием флиртует и наслаждается временем, проведённым с кем-то, к кому её влечёт. Я не готова к романтической любви, к тому, чтобы снова отдать кому-то своё сердце, но я готова к этому. И это нормально. Этого достаточно, этого первого шага.

— Я не из-за тебя сказала, что меня зовут Виола, а потом так резко ушла из паба. Я сделала это, потому что была на плохом этапе своей жизни и хотела защитить себя. Ты был до боли милым, и меня к тебе тянуло, и я знала, что я не в том состоянии, чтобы справиться с этим. В любое другое время моей взрослой жизни, клянусь своей задницей, я бы вешалась на тебя.

Уилл резко перестает качаться на качелях и едва не проливает кофе себе на джинсы, сумев удержать кружку подальше от себя. Тёмная жидкость выплёскивается через край кружки на траву. Он выглядит так, словно я его ошеломила.

— Что?

Я закатываю глаза и делаю глоток кофе.

— Пожалуйста, не делай вид, что не понимаешь, какой ты привлекательный. В тебе есть что-то от сильного, молчаливого и нежного великана, и я готова поспорить на свою правую ногу (она у меня здоровее), что ты это прекрасно понимаешь.

Уилл моргает, глядя на меня с неподдельным изумлением.

— Я... — он качает головой. — Прости, ты думаешь, тот факт, что я... то, как я себя вёл, я имею в виду... — он прочищает горло. — Тебе не показалось, что я был... странным?

Я улыбаюсь ему, наклоняя голову, чтобы рассмотреть его получше. Это до смешного мило, что он полностью уходит от вопроса о том, что он осознаёт свою привлекательность. Это означает, что он всё осознаёт, но слишком скромен, чтобы признать это. И это по-своему горячо.

— Я этого не говорила, — говорю я ему. — Ты определённо был странным. Я сказала, что ты меня не напугал.

Он стонет, опуская голову.

— Я так и знал.

Я протягиваю ногу и легонько тыкаю его в бедро.

— Мне нравятся странности. Миру нужно больше чудаков.

Уилл уставился в свой кофе. С его губ срывается пустой смешок, похожий на выдох.

— Только не моему миру, ему это совсем не нужно.

— Что это за мир?

— Это... — какое-то время он молчит, не отрывая взгляда от кружки с кофе. Тяжело вздыхает. Его кадык дёргается при глотке.

Я поворачиваюсь на качелях так, чтобы смотреть вперёд. Может, ему станет легче, если он не будет чувствовать, что я пристально смотрю на него, ожидая, когда он заговорит.

Отставив кружку, я допиваю остатки кофе и ставлю её рядом с собой на траву. Затем я раскачиваюсь на качелях по-настоящему.

Уилл следит за мной взглядом, пока я раскачиваюсь на качелях вперёд, затем отклоняюсь назад, и ветер треплет мои волосы. Он подносит кружку ко рту и допивает её содержимое, не сводя с меня глаз.

Я наблюдаю, как он ставит кружку рядом с собой на траву, как это сделала я, садится прямо на качели и отталкивается.

— Мой мир — это... — начинает он, но качели стонут, когда он подаётся вперёд, прерывая его. Уилл поднимает взгляд и хмурится. — Я сломаю эту штуку.

— Ни за что, — говорю я ему. — Они всегда издают такой звук, когда мы на них качаемся.

Уилл уже раскачивается в такт моим движениям, скрестив лодыжки, наклоняясь вперёд, а затем стремительно отлетая назад. Он всё ещё обеспокоенно косится на балку над головой.

— Ну если ты так говоришь.

Я улыбаюсь в его сторону.

— Я обещаю. Всё будет хорошо!

И в этот самый момент качели Уилла срываются с балки над его головой и падают на землю.

Глава 4. Уилл

— О, боже мой, — Джульетта соскакивает с качелей и бросается ко мне, распростёртому на земле. Я разеваю рот, как рыба, у меня перехватило дыхание.

Я знал, что эти качели слишком хлипкие для меня. Если бы кто-нибудь другой попросил меня покачаться на чём-нибудь, рассчитанном на людей вдвое меньше меня, я бы категорически отказался.

Но в этой женщине есть что-то такое, что вызывает у меня желание сказать «да» каждый раз, когда я оказываюсь рядом с ней.

Что я и сделал. И вот теперь я здесь, грохнулся на задницу из-за этого.