Его голос низкий и немного скрипучий, как всегда.

— Уилл, — он кивает на гитару, лежащую между его креслом-качалкой и мягким плетёным креслом, в котором всегда сидит мама. — Присоединяйся ко мне.

Я сажусь на мамин стул и берусь за гитару, тихо подбирая мелодию в такт его игре. Я слышал эту мелодию всю свою жизнь, и я учился играть на гитаре на слух, сначала улавливая мелодию, которую играл он, а затем учась импровизировать и гармонировать с ней.

— Как дела, пап?

Он усмехается.

— Несмотря на то, что этот дом в настоящее время переполнен вспыльчивыми, подверженными стрессу женщинами из Орсино, всё идёт хорошо, — он заканчивает песню и начинает новую мелодию. — Они слишком сильно волнуются. Эти выходные пройдут замечательно.

— Просто они справляются со всем через заботу. Они хотят, чтобы всё было идеально.

— Ничто не идеально, — говорит папа. — Но ты прав. Это потому, что им не всё равно, — он смотрит в мою сторону, его серо-зелёные глаза, такие же, как у меня, удерживают мой взгляд. — А как ты, сынок?

Я смотрю на гитару, делая вид, что слушаю его мелодию, прикидывая, как бы мне присоединиться к ней. Как будто я не знаю эту песню так же хорошо, как своё собственное имя.

Папа позволяет моему молчанию немного затянуться, а затем говорит:

— Мы с тобой... Я знаю, мы не очень-то разговорчивые люди, но чтобы ты знал, если тебе когда-нибудь понадобится поговорить, я здесь, сынок. Я тебя люблю. Ты можешь рассказать мне всё, что угодно.

Я смотрю на него снизу вверх, моё сердце учащённо бьётся, я подыскиваю слова, с чего начать.

Он прочищает горло.

— Просто... хотел это сказать. На случай, если у тебя остались какие-то сомнения.

— Спасибо, папа, — я с трудом сглатываю. — Это... много для меня значит. И... я тоже тебя люблю.

В доме раздаётся пронзительный крик — это наверняка Элеонора — за которым следует хлопанье дверей. Они с Мирандой, наверное, играют в догонялки, потому что Элеонора похожа на Гектора — если она не растратит свою энергию, то никогда не заснёт.

В воздухе снова воцаряется тишина, в траве стрекочут сверчки. Я перебираю струны гитары, потому что это помогает мне чем-то заняться, пытаюсь сформулировать свои мысли, набираюсь смелости спросить о том, о чём я думал с тех пор, как вернулся домой в воскресенье вечером. После того, как всё изменилось с Джульеттой.

— Папа, — тихо говорю я.

Он не смотрит на меня, просто продолжает играть на банджо.

— Да, сынок.

— Когда... ты встретил маму, когда вы только поженились, вы двое не были влюблены друг в друга, верно?

Он колеблется.

— Ну, я бы так не сказал.

— Но именно так ты рассказываешь историю.

— Так рассказывает эту историю твоя мать, — говорит он. — Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что она безумно влюблена в меня — не знаю почему, — он подмигивает так, как это делаю я, единственным доступным нам способом — дважды моргает, в уголках глаз появляются морщинки.

Я ошеломлённо хмурюсь, глядя на него. Когда я рос, мне говорили, что мои родители поженились, потому что это был наименее затратный и наиболее эффективный способ объединить соседние владения, который позволил бы им создать общее видение своей земли и бизнеса, в которые они верили. А затем, постепенно, они полюбили друг друга.

— Так это мама сначала не была уверена? — спрашиваю я.

Он качает головой из стороны в сторону.

— Думаю, она знала. Просто была слишком напугана, чтобы признать это.

— Почему?

— Потому что всё произошло так быстро, — говорит он, теребя струны банджо и глядя куда-то вдаль. Ветер треплет его серебристые волосы. Лёгкая улыбка приподнимает уголок его рта, и он почёсывает бороду. — Ей просто... нужно было время, чтобы привыкнуть к этому.

— Но для тебя?

— Для меня... — он пожимает плечами. — Это была любовь с первого взгляда, но, признаюсь, я понимаю это только сейчас, оглядываясь назад. Сначала я тоже не знал, что люблю её.

Мои руки скользят по струнам, и в воздухе разносится звенящая, фальшивая нота, моё сердце начинает бешено колотиться в груди.

— Что ты имеешь в виду?

Он молчит так долго, что любому другому могло бы быть не по себе от нашего затянувшегося молчания. Но я знаю папу. В этом я похож на него. Я просто тихо сижу и жду.

— Когда я впервые встретил твою маму, — наконец говорит он, — мне показалось, что всю свою жизнь я видел свой мир как дом с известным набором комнат, каждая из которых соответствует месту в моей жизни — работе, друзьям, семье, хобби, интересам. Я был так уверен, что это все комнаты, которые доступны для меня. Но когда я встретил твою маму, в моём мире словно... открылась ещё одна дверь, и я понял, что за этой дверью не просто ещё одна комната, а целая вселенная.

Моё сердце бешено колотится, я тяжело дышу, когда слушаю его.

Он смотрит на банджо, тихо перебирая струны.

— Не знаю, веришь ли ты в существование родственных душ, Уилл, но я думаю, что это и есть твоя вторая половинка — тот человек, чьё существование распахивает перед тобой мир, тот, кто заставляет тебя быть смелым и любопытным. Когда я увидел твою маму, я почувствовал, что у меня есть такие возможности, каких я никогда не ощущал ни с кем другим. Я не знал её, но хотел узнать. Я ещё не думал, что люблю её, но больше всего на свете мне хотелось открыть ту дверь, которую она создала, и рука об руку с ней войти во все эти возможности. Довольно скоро я понял, что это было за желание, — он бросает взгляд в мою сторону и пожимает плечами. — Любовь.

— Когда? — спрашиваю я. — Как?

Он выдыхает.

— Хотел бы я тебе сказать. Это просто... подкралось ко мне. Нельзя сказать, что однажды я внезапно проснулся, сел напротив неё за стол, потягивая кофе, и почувствовал, что мои чувства к ней совершенно изменились. Это чувство не изменилось и не выросло. Я просто... наконец-то придумал для этого название.

Я тяжело вздыхаю, опускаю глаза на гитару и медленно перебираю струны, пока мои мысли витают в облаках. Неужели всё так просто? Любил ли я Джульетту с тех пор, как она распахнула передо мной весь мир, просто я не понимал, что это такое?

— Это насчёт той леди, которую ты каждые выходные ездишь очаровывать? — спрашивает он. — Некая Джульетта?

Моя рука снова соскальзывает на гитаре, и в воздухе раздаётся ещё один фальшивый звук.

— Как ты узнал?

Папа широко улыбается.

— Твоя мама, Уилл, разговаривала по телефону — боже милостивый, сколько она висела на этом телефоне — с матерью твоей юной леди. Я помню, что они неплохо ладили через Фи, но сейчас? Эти двое не разлей вода.

Я моргаю. Ошеломлённый.

— Мы сказали родителям Джульетты, что мы просто друзья.

Он хрипло смеётся.

— И я уверен, что твоя мама слышала это от неё, но она также слишком хорошо знает, что может получиться, если двое людей станут «друзьями», — он на минуту замолкает, а затем говорит: — Бояться — это нормально, Уилл. Бояться естественно, когда ты впервые распознаёшь в себе эти чувства... если это то, что ты чувствуешь.

— Разве?

— Конечно, — говорит папа. — Самые важные люди в нашей жизни — из-за того, насколько они важны для нас, из-за того, как много мы им доверяем — это значит, что они держат наше сердце в своих тисках. Это ужасно пугает. И иногда страх перед тем, насколько... незащищёнными мы себя чувствуем, перед всем неизвестным, что с этим связано — что ж, этот страх оглушает. Но любовь, радость, которую она тебе приносит, надежда, которую она тебе даёт, могут быть ещё громче, чем больше ты обращаешься к ней, чем больше ты отдаёшься ей, тем больше ты выбираешь её. Вот так за любовью остаётся последнее слово.

Я сижу, тихо сжимая гитару в руках.

— Спасибо, папа, — тихо говорю я ему.

Он кивает, затем протягивает руку и крепко сжимает мою.

Он больше не произносит ни слова, пока я сажусь рядом с ним на крыльце, и я тоже молчу. Я смотрю, как садится солнце, и уже молю, чтобы уже наступило завтра, чтобы солнце взошло.

Чтобы я наконец смог окунуться во всю эту вселенную, которую я нашёл в своих чувствах к Джульетте. Я надеюсь, что она захочет войти в этот мир вместе со мной, рука об руку.

Глава 31. Джульетта

Уилл вчера так и не приехал в город, как обещал. Так и не позвонил. Я ждала до тех пор, пока у меня не слиплись веки, надеясь услышать что-то от него.

Когда я проснулась, на экране телефона не было новых сообщений. Пропущенных звонков не было.

Я паникую. Я стараюсь не делать этого, но я паникую. Сначала я говорила себе, что, может быть, он поздно начал свой день. Но потом часы пролетели незаметно. Вот тогда-то и появилась обида. Неужели он забыл? Он что, решил меня продинамить? Я не могла в это поверить. Потом появилось беспокойство. Но я сказала себе, что, если бы с ним что-то случилось, Кристофер бы услышал и сказал нам.

В 9 часов вечера я, наконец, сдалась и написала ему сообщение.

Джульетта: Я скучала по тебе сегодня. Что случилось?

Я ждала и ждала. Пока не поняла, что больше не могу ждать, и не заснула.

Сейчас утро, и я проснулась; светит солнце, и, хотя нет никакого объяснения тому, что происходит с Уиллом, я полна решимости не зацикливаться на этом и продолжать жить своей жизнью.

Потому что сегодня важный день, самый важный день в году (помимо Дня Святого Валентина) для магазина канцелярских товаров Сулы, «Дерзкого Конверта» — большая ежегодная распродажа, и сегодня я помогаю им.

Разглядывая себя в зеркале, я приглаживаю руками свою красную юбку и, выдавив из себя улыбку, говорю:

— Привет! Добро пожаловать в «Дерзкий Конверт».

Я хмурюсь.

— Слишком бодро. Тепло и приветливо, но не напористо, — я выдыхаю, расправляю плечи, стряхиваю пылинку с моей пушистой розовой жилетки и пытаюсь снова. — Привет. Добро пожаловать в «Дерзкий Конверт».

Улыбаясь, я удовлетворённо киваю своему отражению.

— Так-то лучше.

— ДжуДжу! — дверь в квартиру распахивается. Судя по тишине, которая наступает после этого, Би ловит её до того, как она ударит по крючкам для одежды, и слышен только тихий щелчок защёлки, когда она запирает дверь. Я скучаю по Уиллу, по тому, как он при каждом входе ударял дверью по вешалкам.

— ДжуДжу? — зовёт моя сестра.

— Я тут! — кричу я.

Би бежит по коридору, затем останавливается на пороге. Из неё вырывается фырканье.

— О боже. Мы сделали это снова.

Я замечаю, во что она одета, и чувствую, как меня распирает от смеха. На Би мой наряд, но в перевёрнутом виде. Блузка у неё алая, как и моя юбка. Юбка у неё такая же бледно-розовая, как и моя жилетка.

— Ну, вероятность была довольна высока, — говорю я ей, — учитывая, что Сула приказала нам одеться соответствующе.

— Этой женщине повезло, что я её люблю, — бормочет Би, бочком подвигаясь ко мне перед зеркалом, чтобы рассмотреть своё отражение. — Предъявила мне дресс-код. Это не мои обычные цвета.

Я улыбаюсь, глядя на розовую повязку со стразами, удерживающую зачёсанную набок чёлку Би, которую она начала отращивать.

— Ты в розовом, БиБи. Никогда не думала, что доживу до этого дня.

— Что только не сделаешь ради Сулы, — ворчит она, поправляя повязку на голове. Поворачиваясь ко мне, она оглядывает меня с ног до головы. — Ты выглядишь очень мило, ДжуДжу. Но... — она наклоняет голову, когда её взгляд падает на моё лицо. — Ты в порядке?

Я сдерживаю подступающие слёзы и заставляю себя широко улыбнуться.

— Я в порядке. Пойдем, — я беру свою складную трость с крючка на двери шкафа, на всякий случай, если она мне понадобится, и, взяв её за руку, вытаскиваю из комнаты. — Мы опаздываем!

***

— Добро пожаловать, — говорит Сула, маршируя перед строем сотрудников, словно генерал, собирающийся повести нас в бой, — в самый оживлённый день розничной торговли в «Дерзком Конверте».

Би прикусывает губу.

Я не могу смотреть на неё, иначе расплывусь в улыбке, а сейчас, похоже, не самый подходящий момент для улыбки.

— То, с чем вам предстоит столкнуться, — говорит Сула, и серьёзность её слов несколько нивелируется розовыми сердечками, которые, словно антенны, подпрыгивают на её красном ободке, — это люди в самом отчаянном положении. Они хотят запастись идеальными открытками, идеальным ожерельем, лучшей коробкой шоколадных конфет, самыми красивыми цветами, — она указывает на стенд с букетами, которые моя мама с прошлого года начала собирать в своей оранжерее и продавать Суле, — потому что мы собираемся брать с них только шестьдесят процентов от того, что мы просим обычно, и распродажи превращают людей в животных из джунглей. Короче говоря, они нуждаются в вашей помощи как в том, чтобы найти всё, что они хотят, так и в том, чтобы напомнить им о приличиях. Мы не можем подвести их.

— Никакого давления, — бормочет Би.

Я прикусываю щёку, чтобы не рассмеяться.

— Вы готовы? — спрашивает Сула.

— Да, да, кэп, — говорит Би, отдавая ей честь. — Но небольшой вопрос — где Тони?

— В уборной, — говорит Сула. — Я уверена, он выйдет с минуты на минуту... чёрт возьми. — Сула смотрит мимо нас с потрясённым выражением лица.

Мы с Би оборачиваемся и видим, почему именно Сула выглядит такой расстроенной. Тони стоит у двери в уборную. Он выглядит ужасно. Он держится за живот, его лицо белое, как бумага. На самом деле, оно даже немного зеленоватое.

— Кажется... — хрипит он, — я заболел.

Мы все немедленно отступаем на шаг.

Сула вздыхает.

— Ты только что провёл двадцать минут в ванной и вышел оттуда похожим на труп. Конечно, ты заболел.

— Прости, — несчастно шепчет он.

— Милый, — отвечает Сула, — тебе не за что извиняться. Ты болен. Такое случается.

— Я разослал сигнал SOS всем крепким парням, которых я знаю, — говорит он, — так что, надеюсь, кто-нибудь сможет прийти и помочь вам с пополнением товарного ассортимента, когда у вас всё закончится.