Корнелиус высовывает голову из своей переноски, его тёмные любопытные глазки осматриваются по сторонам. Вероятно, ему интересно, что это был за шум.

— Извини, если напугала тебя, приятель, — я тянусь к маленькому ёжику в переноске и осторожно вытаскиваю его. Его крошечные лапки щекочут мою руку, когда он устраивается в моих ладонях. — Корнелиус, я ведь смогу это сделать, правда?

Он поднимает голову вверх и опускает её вниз. Я почти уверена, что он просто нюхает воздух, учуяв запах яичной запеканки, которую только что достали из духовки, но я приму его лёгкий кивок как подтверждение, в котором я нуждаюсь.

— Да, — отвечаю я, нежно поглаживая его колючки. — Я тоже на это надеюсь.

Глава 18. Уилл

Джульетта верно подметила: раньше я был под кайфом от адреналина. Но сейчас, спустя несколько часов, после чертовски вкусного бранча и встречи с Джулс, её сёстрами, Петруччо, Джейми и Хамзой, а затем и Тони, который пришёл ближе к концу, удручённый тем, что ему пришлось пропустить игру («особенно часть без футболок!»), я не могу списать на адреналин то, как мне сейчас хорошо.

Я нутром чую, что за этим стоит — кто за это ответственен: женщина, которая улыбается мне.

Джульетта приподнимает брови, когда я открываю дверь в ботанический сад — место, которое я выбрал для нашего следующего тренировочного свидания.

— Спасибо, — говорит она, проходя мимо меня.

Я позволяю двери плавно закрыться за мной, затем шагаю рядом с ней, кладу руку ей на спину. Она чуть не подпрыгивает от неожиданности.

Я убираю руку.

— Прости, я...

— Нет, — она машет руками, качая головой. — Это всё из-за меня. Прости, — она берёт мою руку, затем неловко пытается снова положить её себе на поясницу. — Пожалуйста, продолжай.

— Мне необязательно это делать, Джульетта, — моё хорошее настроение испарилось, и знакомая боль от того, что я всё делаю не так, эхом отдается во мне. — Мне не следовало предполагать. Я просто… Это был инстинкт.

— Вот именно, — говорит она. — И это именно то, к чему ты должен прислушаться.

— А ты должна получать только те романтические жесты, с которыми тебе комфортно, — напоминаю я ей.

Она вздыхает, её плечи опускаются.

— Мне комфортно, я обещаю. Я просто ушла в свои мысли, и это застало меня врасплох.

Я прищуриваюсь, глядя на неё.

— Обещаешь на мизинчике?

Она улыбается мне, протягивая мизинец.

— Клянусь.

Я нежно сжимаю её мизинец, затем опускаю руку.

Улыбка Джульетты становится шире.

— А теперь положи руку мне на спину, Орсино. И пойдём посмотрим на цветы.

Осторожно, с опаской, я снова кладу руку ей на спину, как она просила. Я готовлюсь к тому, что Джульетта снова отстранится, всё ещё не оправившись от этого рефлекса. Но она этого не делает. На самом деле, она поступает ровно наоборот. Она подаётся навстречу моему прикосновению, совсем чуть-чуть, но я чувствую это — прикосновение изгиба её спины к моей ладони, тепло её тела. Я чувствую лёгкий цветочный аромат, который, как я уже знаю, не имеет ничего общего с цветами, которые нас вот-вот окружат. Это она. Она так чертовски хорошо пахнет.

— Так много цветов, а времени так мало, — Джульетта улыбается мне и потирает руки от предвкушения. — С чего же начнём?

***

Мы бродили по этому месту полтора часа, осмотрели почти всё, и в какой-то момент рука Джульетта нашла своё привычное место, обвившись вокруг сгиба моей руки. Последние десять минут я всё сильнее ощущал её вес, когда она опиралась на меня. Мне так приятно, что она это делает, что она опирается на меня. Но это также заставляет меня беспокоиться, что ей больно, что ходьба утомляет её, а она мне об этом не говорит.

Я решаю не поднимать эту тему. С тех пор, как моей маме поставили диагноз, я научился не давить на неё, не вести себя так, будто я лучше других знаю, что нужно для её организма. Вместо этого я указываю на скамейку, стоящую в углу комнаты с местными растениями. Я приберёг лучшее напоследок.

— Не возражаешь, если мы немного посидим? — спрашиваю я.

— Конечно, — когда я веду нас к скамейке, её голос звучит рассеянно, но я думаю, что Джульетта просто рассматривает всё это, оглядывается по сторонам с мягкой улыбкой на лице. — Есть какая-то конкретная причина? — спрашивает она.

— Потому что я хотел бы побыть здесь некоторое время. Это моя любимая комната.

Она с любопытством смотрит в мою сторону, когда мы вместе опускаемся на скамью.

— Почему эта комната твоя любимая?

Я откидываюсь назад и кладу руку на скамью позади неё. Джульетта прижимается ко мне и вздыхает. Это ощущается совершенно правильным.

— Когда я только поступил в колледж, — тихо говорю я ей, — я тосковал по дому. Мои первые выходные после переезда были такими ужасными, что я чуть не собрал все вещи и не поехал домой на поезде. Но я знал, что если вернусь домой, то тоже буду несчастен. Что я буду чувствовать себя так, будто подвёл себя и своих родителей, которые так гордились мной за то, что я вышел из зоны комфорта, окунулся в городскую жизнь и новый круг общения. Поэтому я сделал то, что всегда делаю, когда нервничаю. Я пошёл прогуляться.

Джульетта прижимается ко мне, как будто устраивается поудобнее и готовится слушать.

Я делаю ещё один глубокий вдох и выдыхаю.

— Мой студенческий билет давал мне право бесплатного посещения ботанического сада. Я увидел это место, упомянутое в ознакомительной брошюре от колледжа, поэтому пришёл сюда, переходил из комнаты в комнату, а затем оказался... здесь, — мой взгляд блуждает по пространству, впитывая окружающие нас цветы, кустарники, травы и деревья. Все они родом из нашего штата, привязаны к земле и её временам года. — Я вошёл в эту комнату, заполненную всевозможными растениями, которые росли на фоне моего детства, и я просто... почувствовал, что снова могу дышать, что моё сердце бьётся правильно, что я уже не хочу вылезти из кожи вон. Я почувствовал себя... как дома.

Джульетта молчит, но я чувствую на себе её взгляд, словно лучи жаркого летнего солнца, пробивающиеся сквозь занавески и согревающие моё лицо. Наконец, я смотрю на неё сверху вниз.

Её улыбка по-прежнему нежна, а глаза устремлены на меня.

— Если твой дом хоть немного похож на это, там, довольно быть, весьма красиво.

Я киваю.

— Так и есть.

Наши взгляды не отрываются друг от друга. Я нежно обнимаю её за плечи. Джульетта издаёт слабое, довольное урчание.

— Итак, — я провожу кончиками пальцев по её коже.

Она задерживает дыхание, не сводя с меня глаз.

— Итак.

— Я немного не в ладах с третьими свиданиями, — говорю я ей.

Она склоняет голову, и на её лице написано замешательство.

— Почему?

— Ни разу не заходил дальше третьего. Каждый раз оказывался во френдзоне. Всегда одно и то же — «Это не ощущается романтичным». «Я думаю, мы должны быть просто друзьями». Что-то в этом роде.

Её глаза прищуриваются.

 — С какими дурёхами ты ходил на свидания?

У меня вырывается пустой смешок.

— Я серьёзно, — яростно возражает Джульетта. — Мне нужны имена. Я хочу исцарапать их машины своими ключами.

Я фыркаю от смеха.

— Не надо ничего царапать. В любом случае, их имена не имеют значения. Важно то, что я позволил им оставить на мне след.

— Уилл, — она заглядывает мне в глаза. — Так вот почему... ты испытываешь такие чувства? Насчёт романтики?

Я смотрю ей в глаза, подавляя свою гордость и рассказывая ей правду.

— Я просто не мог продолжать в том же духе и раз за разом слушать, как люди говорят мне, что у меня не получается. Поэтому я просто... перестал пытаться, перестал надеяться на это.

Её рука находит мою и сжимает. Но она молчит, слушая.

Я немного колеблюсь, затем говорю:

— Когда мне было тринадцать, мне поставили нейроотличный диагноз — аутизм, если быть точнее. У меня есть сенсорные проблемы — например, со звуком, как ты знаешь, но и с другими вещами тоже. Иногда, когда я пытаюсь выразить себя, у меня будто возникает пробка между мозгом и ртом. Мне сложно читать людей, улавливать подтекст. Я быстро устаю от общения, а когда я нахожусь среди незнакомых людей, моя социальная тревожность зашкаливает. Я не могу расслабиться, не могу просто смириться с этим, потому что я слишком занят, пытаясь поспевать за языком, который, как мне кажется, я понимаю лишь наполовину, — я сглатываю, смачивая горло. — Я... устроен не так, как большинство людей.

Её большой палец нежно водит по моей ладони. «Я слушаю, — говорит её прикосновение. — Продолжай».

— Я знаю, что это не лишает меня права любить и быть любимым в романтическом смысле, — говорю я ей. — Но я также знаю, что никогда не встречал человека, который заставил бы меня чувствовать, что у меня есть шанс. И... я не хочу видеть себя таким. Я тоже не хочу, чтобы человек, с которым я делю свою жизнь, видел меня таким. Вот почему я подумал, что, может быть, если я просто попрошу меньше от женщины, на которой однажды собираюсь жениться, если она будет ожидать меньшего взамен, я защищу себя от этого.

— Я понимаю это, — говорит Джульетта тихим голосом, — желание защитить себя.

Я киваю.

— Но... с тех пор, как мы с тобой начали это, Джульетта, я думал, может, мне нужно не столько защищать себя... сколько найти кого-то, с кем я буду чувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы попробовать ещё раз.

Джульетта крепко сжимает мою руку, её глаза сияют.

— Именно так.

— Я имею в виду, что после того, как мне поставили диагноз, я преодолел страх открыться, бывать в обществе, в компании. Это заняло некоторое время, но в конце концов я понял: да, я странный, но в целом мне нравится моя странность... это то, что делает меня мной. Потому что иметь такой мозг, как у меня, не так уж и плохо. Это делает меня невероятно способным глубоко погружаться в то, что я люблю, и изучать каждый аспект. Свобода моего мышления от предвзятых «должен» и «не могу» заставляет меня мыслить нестандартно в отношении бизнеса дома, видеть решения в местах, возможности в людях, которые большинству могут быть недоступны, потому что они не соответствуют «типичному» образцу; выявлять и использовать эти навыки и сильные стороны. Моя система очень чувствительна, но это также означает, что она очень наблюдательна, я замечаю детали, замечаю то, что большинство людей упускает из виду, и это делает мою работу чертовски хорошей, а мою жизнь насыщенной и яркой. Во многих отношениях мой мозг невероятен. И как я преодолел свой страх быть неправильно понятым и проявил себя, нашёл людей, с которыми чувствовал себя в безопасности, с которыми мог быть странной версией себя... может быть, я смогу найти кого-то безопасного и в романтической любви.

Уголки её губ приподнимаются в улыбке.

— Верно, чёрт возьми. Женщина, достойная тебя, Уилл, будет безгранично любить твои «странности», и она также почувствует, что её любят всем сердцем.

— Я знаю, — тихо говорю я ей. — Ты помогла мне это понять.

Она улыбается, ярко и ослепительно.

— Вот и хорошо, — она сжимает мою руку. — Спасибо, что рассказал мне об этом, спасибо, что открылся. Я знаю, это нелегко.

— Правда?

Джульетта кивает.

— Би, она тоже нейроотличная. Кейт тоже. Я видела, как это происходит с ними, как страшно делиться этой правдой, когда люди не всегда к ней благосклонны, и готовиться к тому, что кто-то увидит в тебе что-то, с чем нужно мириться, что-то, что нужно терпеть вопреки, а не просто ещё одну часть тебя, которую можно знать и любить.

«Любить». Это слово эхом повисает в воздухе между нами. Я судорожно сглатываю, моя рука, которую она не держит в своей, скользит по её плечу.

— Спасибо тебе, Джульетта.

Она снова сжимает мою руку.

— На самом деле, это то, с чем у меня возникали сложности. Вот так открыться, — она на секунду замолкает, словно подыскивая слова, затем говорит: — В прошлом году, сразу после того, как я встретила тебя в Шотландии, когда я вернулась домой… Я заболела. Ну, я болела уже какое-то время, но до этого момента мне удавалось не обращать на это внимания. Я не знаю, было ли это из-за стресса, который я испытывала, или в моём организме в конце концов сработал какой-то переключатель, но это стало изнурительным. У меня были анализы крови, обследования, рентген. Я начала работать с замечательным ревматологом, мне поставили диагноз «целиакия» и «смешанное заболевание соединительной ткани», мне пришлось придерживаться новой диеты, принимать лекарства, но от всего этого не излечиться. Это просто... есть. Это всегда будет. И я почти не могу контролировать, когда мне становится хуже или когда симптомы проходят. Всякий раз, когда я возвращаюсь к свиданиям, я боюсь, что расскажу кому-нибудь об этом, и они не захотят мириться с этой неопределённостью, — она тяжело вздыхает, заставляя себя улыбнуться. — И хотя я знаю, что если они не хотят меня целиком, значит, они меня недостойны, это не облегчает получение подобной реакции от людей, по крайней мере, поначалу.

Я смотрю на неё сверху вниз, и моё сердце сжимается от боли. Я хочу проникнуть в её душу и стереть всё, что причиняет ей боль. Я ненавижу, что боль — это часть её жизни, и что ей кажется, что она так мало может сделать, чтобы контролировать это изо дня в день.

Но я понимаю это, по крайней мере, как сторонний наблюдатель, как человек, который любит кого-то, кто имеет дело с чем-то подобным.

Я сглатываю комок в горле, нежно сжимаю её плечо и говорю:

— Моя мама, у неё ревматоидный артрит. Я вижу, чего ей это стоит, с какими сложностями она борется в трудные дни. Я знаю, что, возможно, это не одно и то же, что каждый человек индивидуален. Но просто знай, Джульетта, я думаю, ты чертовски крутая. Я вижу, как ты преодолеваешь это, тянешь себя вперёд, потому что тебе этого хочется, даже если твоё тело этого не хочет. Я бы хотел забрать это у мамы, у тебя. Но я знаю, что не могу. И хотя мне хотелось бы, чтобы тебе никогда не приходилось страдать, я никогда не пожелаю, чтобы ты была не такой, какая ты есть.