– Дея, я понимаю, что ты хочешь выспаться впрок, но коляска не самое удобное место.

Голос Рена выдернул меня из кошмара, я потянулась и ойкнула от боли в затёкшей шее.

– Дай я разомну мышцы, – предложил Рен. – Один лекарь научил меня простенькому массажу.

Его пальцы были тёплыми, а несильные растирающие движения – невероятно приятными.

– Так и замурлыкать недолго, – пошутила я, чтобы скрыть смущение.

– Ты и так всегда разговариваешь, словно мурлычешь. Подозреваю, в Сытном квартале тебе дали прозвище не только из-за непроизносимой фамилии.

Рен убрал руки и сел со мной рядом.

– Ну что, не передумала? Едем в храм?

Несмотря на нарочитую весёлость, в его голосе чувствовалось напряжение.

– Не передумала. А ты уже освободился?

– «Уже»! – он кивнул на окошко, за которым сгустился синий сумрак, разбавленный светом фонарей. – Шестой час. Ты проспала всё самое интересное. Тереса, когда её выводили из коляски, устроила форменный скандал, с воплями кидалась на участковых, подралась с Жеаном и расцарапала лица слугам. Пришлось послать за ведьмой. И знаешь, что выяснилось? Приёмная дочь господина Пелье злоупотребляла шарлатанскими средствами господина Лювера. Психика у неё крайне неустойчивая, теперь мне понятны эти странные переходы от каменной невозмутимости к истерическим припадкам.

– Она опасна, Рен. Два года травила юную мачеху, а приказ выбросить человека, словно мусор, у меня вообще в голове не укладывается.

– Предполагаю, её ждёт частная лечебница до конца жизни. Пелье вряд ли позволит засадить дочь в тюрьму, но, может, оно и к лучшему. Из тюрьмы рано или поздно выходят, тем более что большой срок Тересе не присудят, пять лет максимум.

– Ещё неизвестно, как ко всему этому отнесутся кешинцы. Всё-таки убит высокопоставленный чиновник, не мелкая сошка.

– Это придётся крутиться твоему начальству, – хмыкнул Рен. – Особая служба уже прислала сотрудника. Удивительно, что не прискакал сам Совье, не иначе, ты и впрямь насмотрела что-то более важное, чем смерть посла дружественного государства.

– Государственная тайна, – многозначительно протянула я. – Значит, на сегодня ты свободен?

– Да, мы можем ехать. Какой храм выбираешь?

– Рядом с домом, на углу Галерной и Лесного переулка.

– На том месте нет храма, – сдвинул брови Рен.

– Есть, я заходила туда вчера. Очень древний храм, и при нём своеобразный служитель, но мне почему-то там понравилось. Уютно, не вызолочена каждая завитушка, и Боги такие… реальные, что ли.

– На пересечении Галерной и Лесного нет никакого храма, – упёрся Рен. – Ближайший к нашему дому храм – на Колокольной площади, затем на Кленовом бульваре.

– Хорошо, что мы спорим? Поедем и проверим. Тебе не всё ли равно, где я стану твоей законной женой?

– Это запрещённый приём, – Рен приоткрыл дверцу и крикнул кучеру: – Угол Лесного и Галерной!

– Слав те Боги, сподобились, – послышалось приглушённое ворчание, и застоявшаяся лошадь резво взяла с места.

На удивление распогодилось. Об утреннем ливне напоминали лишь огромные, словно моря, лужи, в которых отражались фонари и окна домов. Лампа внутри коляски освещала уставшее лицо Рена, его глаза ярко блестели – куда там бледным фонарям!

– Ущипни меня, – он протянул руку. – Не могу отделаться от ощущения, что всё это мне снится. Я в бреду столько похожих снов видел – не сосчитать.

– Не буду я тебя щипать, – возмутилась я. – На черта мне муж с синяками?

– Не сон, – рассмеялся Рен. – Во сне ты всегда была нежной и ласковой.

– Может, это была не я?

– Ты.

Повисла короткая пауза, после которой мы заговорили одновременно:

– Ты обо мне вспоминала?

– Ты правда хотел утопиться?

Последовавший смех тоже был дружный.

– Вспоминала, – я сделала глубокий вдох. – Постоянно. Сначала меня страшно угнетало твоё отсутствие. Я же привыкла рассказывать тебе любую мелочь. А тут – я замужем за любимым человеком, и не с кем поделиться счастьем. Потом, когда начались первые трудности, мне не к кому было обратиться за советом. Конечно, в школе нас учили на совесть: манеры, этикет, правильная речь… Но ты же знаешь, когда я волнуюсь, всё воспитание куда-то улетучивается. Притом я попала почти в королевскую семью! Постоянно на виду, малейшая оплошность становилась поводом для упрёков. Дальше хуже. Той же осенью умерла моя свекровь – возможно, ты слышал. На меня перешли обязанности хозяйки дома. Дать званый обед, принять гостей, занять их беседой…

– Муж тебе не помогал?

– После смерти матери Дэмиен сильно изменился. Замкнулся, начал часто пропадать вечерами, вечно приходил не в духе. Я не хотела перекладывать на него свои заботы. Понимаешь, я много лет винила себя. За неблагородное происхождение, за отсутствие должного изящества, за то, что мои привычки и вкусы не соответствуют светской даме. И считала, что холодность мужа исключительно следствие моих проступков.

– Дура, – Рен закусил губу.

– Дура, – покаянно согласилась я. – Года через четыре до меня дошло, что пытался объяснить учитель: мы с Дэмиеном настолько разные, что нам совершенно не о чем разговаривать. Он становился ласковым и милым, только когда задавал вопросы Пряхе, примерно раз в два-три дня. В остальное время я была предоставлена сама себе. Тогда у меня и появилась привычка мысленно разговаривать с тобой. Эти беседы я прекратила незадолго до ареста, после того как окончательно убедилась в равнодушии мужа. Мне было очень стыдно, Рен. Не столько за свою ошибку, а за то, что на прозрение ушло десять лет.

– Нечего стыдиться, – Рен обнял меня. – Ты была такая доверчивая, чистая, искренняя. Никогда не забуду, как ты прибежала и объявила, что влюбилась в этого козла. Великолепного высокородного Дэмиена Веррена. Он обольщал тебя по всем правилам науки – романтика, дорогие подарки, красивые слова. А что мог тебе сказать я? Что у меня в животе все кишки сворачиваются, когда я на тебя смотрю? Пастуший сын есть пастуший сын.

– Теперь твоя очередь откровенничать, – я потёрлась щекой о его щёку. – Ты реально думал топиться?

– Думал? – Рен прижался крепче. – Я написал отвратительную слезливую записку и отправился к нашему озеру. Лето, солнышко, цветочки, под каждым кустом рыбаки удят рыбку… Не на их же глазах становиться подкормкой для сомов! Гулял я по берегу, гулял, и такое меня зло взяло! Я докажу, что не хуже Веррена, я добьюсь, я, я, я!.. Что ты хочешь, двадцать лет. Вернулся в школу, собрал вещи и отправился завоёвывать столицу. Дурил я знатно. Сначала женился – на первой попавшейся девушке. Представь, она с ходу в меня влюбилась. Только я выяснил, что физически не могу быть с другой женщиной, даже в одну постель противно лечь. Жена от меня сбежала, наградив множеством нелестных эпитетов. Затем я довольно быстро сколотил состояние, работал на износ, до обмороков. Закончилось тем, что слухи дошли до учителя, он бросил всё, приехал и надавал мне плюх, словно сопливому мальчишке.

– У учителя тяжёлая рука.

– Словами он бил не хуже. Много чего сказал – и про ничтожное количество Прях в мире, и про ответственность перед людьми, даже на жалость надавил. Мол, он дал обещание моей матери заботиться обо мне, мы все – его дети, и дальше в таком духе. Я впечатлился и решил жить дальше без тебя. Это был второй год твоего замужества, ты казалась счастливой и довольной.

– Откуда ты знаешь?

– Иногда я позволял себе удовольствие гулять рядом с парком Верренов. Нечасто, чтобы это не превратилось в привычку, и так, чтобы ты меня не видела. После одной такой прогулки, когда я чуть не маханул к тебе через ограду, я решил уехать подальше. Денег у меня к тому времени скопилось прилично. Пять лет я кочевал из города в город, сильная Пряха везде нужна. А я напоминал себе козу на верёвочке: она так же наматывает круги вокруг колышка. Моим колышком была ты. На шестой год такой кочевой жизни я не выдержал. Вернулся в столицу и практически сразу попался бравым молодчикам палача в короне.

– Ты очень злился на меня?

– Ужасно. Однажды попытался тебя заменить, девушка внешне была очень похожа. Особенно взгляд – дерзкий и нежный одновременно. Ничего не получилось. В постели я назвал её твоим именем, она оскорбилась. После этого я смирился. Признал очевидное: у меня не будет ни семьи, ни жены, ни детей.

– По поводу детей, – я слегка отстранилась, чтобы заглянуть Рену в глаза. – По указке моего мужа Кора десять лет подливала мне отраву. Неизвестно, смогу ли я забеременеть.

– Напугала, – он снова притянул меня. – Сходим к ведьме, послушаем, что она скажет. В Съере лечат всё, по себе знаю. А если не получится – возьмём младенца из приюта.

– Из меня выйдет ужасная мать.

– Не ной раньше времени. Материнский инстинкт никто не отменял.

Коляска остановилась.

– Господа, приехали, – кучер распахнул дверцу. – Угол Галерной и Лесного, как заказывали.

Рен выбрался первый, скептически огляделся:

– И где твой храм?

– За домами.

– Господин Арье, мне тут ожидать? – поинтересовался кучер.

– Можете быть свободны, – разрешил Рен и с намёком посмотрел на меня. – Если что, мы прогуляемся. Вечер тёплый, до храма на Колокольной площади рукой подать.

Кучер не заставил себя упрашивать, подстегнул лошадь и бодро покатил прочь. Я взяла Рена за руку.

– Удивительно, но ты единственный человек в мире, чьи вечные подколки не вызывают желания укусить в ответ.

– Выражаясь твоими словами, я поддразниваю сам себя. А какие могут быть претензии к самому себе? Стой, ты собралась в эту арку? За ней пустой двор, готов поспорить на вторую бутылку шерронского.

– Плакало твоё шерронское, – заулыбалась я, когда перед нами вырос храм. – Вернее, уже моё шерронское. Жаль, что нам завтра на службу. Могли бы напиться и гулять до утра по Тангеру.

– Интересное у тебя понимание первой брачной ночи. Самое смешное, что я полностью его разделяю, – Рен запрокинул голову, пытаясь рассмотреть восьмискатную крышу. – Слушай, откуда здесь такая древность? Прибрежный район века полтора назад смыло сильным наводнением, а этому храму по самым скромным прикидкам лет семьсот-восемьсот, не меньше. Цветные стёкла вставлены в оправу из сплава меди с золотом, странно, что они сохранились до нашего времени.

– Простите, господин Арье, вы жениться пришли или читать лекции об архитектуре? – съязвила я. – Если жениться, то пошли в храм. Или можешь ещё лет десять подождать, пока невеста окончательно состарится.

– Ведьма! – расхохотался Рен.

– От ведьмака слышу!

Внутри храма было так же пусто и тихо, как и вчера. В мерцающем свете ламп изображения на стенах выглядели живыми, Боги поглядывали на нас не высокомерно или снисходительно, а лукаво.

– Кажется, я понял, о чём ты говорила, – Рен почтительно поклонился статуям. – Талантливый мастер делал. Этот парень здорово напоминает нашего бондаря Ми́ко. А девушка – вылитая его сестра, имени уже не помню, но тоже рыжая и конопатая.

– Добрый вечер, дети мои, – раздалось из полутьмы, и к нам вышел вчерашний юный служитель. Повседневную мантию он сменил на праздничную с вышитыми по вороту и рукавам веточками остролиста. – Что привело вас в храм?

– Решили вступить в брак, – выпалила я, смутилась и поправилась: – То есть заключить священный союз перед лицом Богов.

– И твёрдо решили? – служитель насмешливо оглядел нашу совсем не торжественную одежду и повернулся к Рену: – Невеста у вас больно боевая, сын мой. Не боязно такую в жёны брать?

– Боязно, что она передумает, – Рен покрепче сжал мою руку. – Это моя ведьма, святой отец. Другой не надо.

– Всё с вами ясно, – молодое веснушчатое лицо озарила улыбка. – Ну а вы, дочь моя? Не боитесь, что опять совершаете ошибку?

Я вздрогнула и посмотрела в непроницаемые тёмные глаза служителя. Мне не послышалось «опять»? Откуда этот человек может знать о моём прошлом?

– Не пугайтесь так, – мягко пояснил он. – Если женщина отправляется в храм в повседневном платье, это явно не первый её брак. Первый раз все хотят выглядеть как можно лучше, лишь потом приходит понимание, что всё внешнее – пыль и мишура. Главное – человек, с которым они связывают свою жизнь.

– Именно так, – я склонила голову. – Это мой ведьмак, святой отец. Ему всё равно, в парче я или в обносках. И мне он нужен любой.

– Какое трогательное единодушие, – служитель рассмеялся так звонко, что эхо под потолком рассыпалось десятками колокольчиков. – Что же, будь по-вашему. Преклоните колени.

Перед статуей лежал потёртый коврик – на удивление чистый и такой древний, что удивительно, как он не рассыпался на части. Я опустилась одновременно с Реном. Сейчас будет длинная-предлинная обязательная речь…

– Любите друг друга, – тихо произнёс служитель, – уважайте друг друга, доверяйте друг другу, заботьтесь друг о друге, пока не придёт ваше время отправиться к Богам. Связываю ваши нити в одну, отныне вы муж и жена. Встаньте.

Мы с Реном недоверчиво переглянулись. И это всё?!

– А вы хотели тут до ночи простоять? – служитель протянул Рену свидетельство о браке. – Идите, празднуйте.

«Бегите, играйте», – послышались мне знакомые интонации отца.

– Идите, идите, – служитель мягко подтолкнул сначала Рена, потом меня. – Сегодня хороший вечер. В такой вечер влюблённые должны гулять под звёздами. И у меня ещё много дел.

Так вежливо и настойчиво он практически выставил нас за дверь. Вечер и впрямь был чудесным: ясный, тихий, тёплый, точно весенний. Фонари за аркой призывно сияли. Мы вышли на Галерную, откуда уже был виден наш дом, и тут Рен хлопнул себя по лбу:

– Возвращаемся! Не знаю, на кой служителю нас дурачить, только он не спросил у нас ни документы, ни даже имена! Что он мог вписать в свидетельство и, главное, когда бы успел?

– Давай посмотрим, – предложила я и потянула Рена к фонарю.

Стандартный бланк свидетельства был заполнен красивым ровным почерком, в графе «брачующиеся» красовалось: «Эриен Арье и Андея Муэрро».

– Вот это да, – выдохнул Рен. – Дея, ты что-нибудь понимаешь?

Мы опрометью бросились назад. Но я уже не удивилась, когда в конце арки увидела пустой мощёный двор.

Храм исчез.