— Прежде всего, — сказал я, — меня интересует распад вашей организации.

— Мы уже в курсе, — на лице Лафарга появилась недовольная мина. — И это идёт вразрез с нашими планами.

— А никто не спрашивает о ваших планах, — презрительно скривился я. — Вы либо принимаете мои условия, либо умираете. До каждого из вас я способен добраться.

— Тогда почему мы ведём эти переговоры? — в глазах морфиста проскочил хитрый огонёк.

— Потому что я услышал интересное предложение. Но поверьте, месье Лафарг, безопасность для меня превыше всего. Я могу пожертвовать вашей информацией, чтобы избавиться от Сонных Мастеров навечно.

— Охотно верю, — француз поник. — Что ж, выбор у нас небольшой. Организация распадётся и не будет мешать вашему Роду.

Конечно же, он врал.

Мне не нужен был эмпат, чтобы это почувствовать.

— Прекрасно, — я откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Бросил взгляд на мастера Багуса: индонезиец сидел с непробиваемым лицом и упорно притворялся статуей. — Значит, с этим разобрались. Второй пункт, который я не озвучил вашей представительнице, это каббалист Лука Каримов. Он же — Добрый Эх.

— И что с ним не так? — удивился Высший.

— С ним всё так. С вами не так.

— Объяснитесь, молодой человек.

— Вы должны исчезнуть из жизни Каримова. Вот и всё. Этот каббалист в сфере моих интересов. Он сын моей подруги. Так что забываем про его существование и прекращаем шантаж. Всё понятно?

Мастер немного помолчал.

И ответил:

— Это несложно, господин Иванов. Раз у меня больше нет организации, то и каббалисты нам не нужны. Успокойте своего друга, мы больше не появимся.

— И вот этого человека тоже вычеркните из своих списков, — кивнул я на Михалыча. — Он присягнул на верность моему Роду.

Француз с достоинством кивнул.

— А теперь приступаем к вашим обещаниям, — я выбросил стакан, и он растворился в колеблющемся мареве пустыни. — Британское правительство. Начнём с этого пункта.

Морфист не стал терзать кошачьи гениталии.

Сразу приступил к делу:

— СРБ получило задание на силовой захват некоего барона Иванова с последующей экстрадицией в Британию, — сообщил Лафарг.

В этой реальности о МИ-6 никто не слышал. У британской короны имелся один, но мощный инструмент внешней разведки — СРБ. Секретное разведывательное бюро. Руководил этой структурой Вернон Камминг-младший. Влиятельный лорд, морфист и безжалостный игрок, годами двигающий пешки на мировой шахматной доске. Всё это я узнал от мастера Багуса, ибо давно присматриваюсь к потенциальным врагам.

— И кто отдал приказ? — уточнил я.

— Ким Ступер, — последовал меланхоличный ответ. — Не думаю, что вас это удивляет.

Я хмыкнул:

— Не удивляет. Вы влезли в чей-то сон?

— Выполнялся один из побочных проектов, — пояснил Лафарг. — И нам потребовались воспоминания одного из подчинённых лорда Камминга. Мы начали подбрасывать ему образы, чтобы выяснить, чем он занимался в последние недели. Оказалось, этот тип занимался вами. Подготовка уже началась, в Россию внедрены агенты, задействованы и уже имеющиеся специалисты. Они понимают, что операция сложная. Понимают, с кем имеют дело. И готовятся основательно.

— Есть слепки? — уточнил я. — Имена агентов? Кто руководит проектом?

— За операцию отвечает Питер Блант, — ответил Высший. — Образы я сейчас перекину вашему морфисту.

Я посмотрел на Джан.

Девушка кивнула и застыла на месте с расширенными зрачками. Через несколько секунд она шевельнулась, сглотнула и повернула ко мне обеспокоенное лицо.

— Сергей, я тебе чуть позже всё покажу. В отдельном конструкте. Это серьёзно.

— Верю, — я забарабанил пальцами левой руки по подлокотнику. — Верю, солнышко.

Ступер и вся эта грёбаная семейка никак не угомонятся. Безусловно, они понимают, насколько сильны мои связи с правящим кланом. Руководству Эфы бесполезно выдвигать ультиматумы, ведь британцев никто не рассматривает в качестве международных партнёров. Сказать, что отношения натянутые — это ничего не сказать. Финт с Медведями тоже не прокатил. И эти уроды решили взяться за дело с другой стороны.

Мастер Багус дважды мигнул.

Выглядело естественно, но это был знак.

— Продолжим, месье Лафарг, — обратился я к французу. — Мне нужны карты.

— Было бы не совсем верно называть сведения об опасных зонах картами, — скривился Высший. — Но пусть будут карты. Госпожа Курт, я готов прямо сейчас дать вам эти слепки.

— Хорошо, — ответила Джан.

И вновь — немая сцена.

Мне пришлось терпеливо ждать, пока Джан впитает в себя ментальную передачу. Обычно трансляции доступны телепатам, но то — в реальности. Высший Мастер даже в чужом конструкте способен творить вещи, выходящие за грани понимания. Моего понимания.

— Как вы это собрали? — восхитилась Джан. — Вы побывали так далеко?

— Побывали, — с гордостью ответил Высший. — Эти данные, госпожа Курт, мы накапливали десятилетиями. Не одно поколение Мастеров посвятило себя великой идее.

Боги!

Опять этот пафос.

— Вы — отличные картографы, — улыбнулась Джан.

— И вы могли бы стать одной из нас, — вырвалось у морфиста. — Если бы не… политика вашего Рода.

Красноречивый взгляд в мою сторону.

В эту секунду я окончательно удостоверился в собственной правоте. Можно сколько угодно давить фанатиков, но если они что-то вбили в свои головы, то уже не отступят. И здесь даже инстинкт самосохранения не работает. Его просто выключили.

— Технологии, — продолжил я. — Что вы хотите мне предложить?

— Перечислять долго, — пожал плечами Высший. — Я могу продемонстрировать образцы вашему каббалисту, господин Иванов. А вы с его помощью выберете то, что вам действительно нужно. Как насчёт трёх инноваций?

— Пять, — возразил я.

— Хорошо, — сдался морфист. — Пусть будет пять.

В моё сознание проник голос Ярика, следящего за безопасностью конструкта:

Бро, он прямо сейчас ищет уязвимые места в обороне. Этот засранец использует переговоры для разведки. Думаю, он планирует удар. В ближайшее время.

Не переживай, дружище.

Рекомендую быстрее свернуть разговор и вернуться в сферу влияния домоморфа.

Я тебя услышал. Наблюдай, но не вмешивайся.

Как скажешь.

Ярик, по-моему, обиделся.

Но он не знал всего замысла.

Из присутствующих только мы с Багусом понимали, что происходит в реальности. Я размышлял над этим, пока Багус сидел с отстранённым видом, а Михалыч просматривал схемы, развёрнутые Лафаргом прямо в воздухе. Солнце уже наполовину спряталось за барханами, небо над пустыней потемнело. Начали проступать первые звёзды.

Время в конструкте, казалось, начало замедляться.

Так бывает, если ничего не делаешь. Но я специально выбрал этот ландшафт, чтобы не отвлекаться от важной беседы. Чем меньше деталей, тем проще сосредоточиться на главном.

— Сергей, да они звери! — восхитился Михалыч. — Ты даже не представляешь, сколько у них всего!

— Мы принесли на обмен лишь те схемы и описания, которые можно использовать в нашем мире, — добавил Лафарг. — То, что не будет запрещено инквизиторами и не вызовет подозрений у окружающих.

— Почему вы это сами не применяете? — удивился я. — Что мешает запатентовать, продать крупному концерну или монетизировать другим способом?

На самом деле, вопрос риторический. Очевидно ведь, что нам притащили полный шлак. То, чем не жалко пожертвовать. Кроме того, если им удалось бы провернуть сегодняшнюю операцию, то и жертвы, как таковой, нет. Потому что на конструкт будет совершено синхронизированное нападение трёх Высших Мастеров и десятка морфистов попроще, которые, вне всяких сомнений, способны смять и Ярика, и Джан с её отцом. Наверное. А уж потом, заключив нас в темницу разума, они начнут диктовать собственные условия.

Или не начнут.

Ведь я подготовился.

— Кое-что уже запатентовано, — сказал Лафарг. — И продано. Не только концернам, но и правительствам разных стран. К примеру, шифровальные машины из развитой паровой эпохи приобрела британская разведка. Есть вещи, которые мы передали Супреме. Безвозмездно.

— И они закрыли глаза на то, что вы делаете, — кивнул я.

— Вся наша культура основана на сотрудничестве, — пожал плечами Лафарг. — Жаль, что вы этого не поняли, господин Иванов.

— Почему же, я очень понятливый, месье Лафарг.

Мастер Багус тронул левую щёку.

Настроение значительно улучшилось.

— Михалыч, ты выбрал пять позиций?

Каббалист деловито кивнул:

— Ещё бы. Две из пяти можно будет использовать в производстве мехов. С незначительными модификациями. Поверь, оно того стоит.

— Вы сделали передачу? — спросил я у француза.

— Прошу дать нам немного времени.

И я увидел, как взгляд Михалыча цепенеет.

Дождавшись конца передачи, я произнёс:

— А теперь, месье Лафарг, у меня для вас плохие новости.

Толстяк вонзил в меня цепкий взгляд:

— Разве мы не заключили соглашение, господин Иванов?

— Вы передали мне некие сведения, — сказал я. — За что примите мою благодарность. Но, знаете ли, мне не нравится, что вы готовились к штурму этого конструкта с целью нанести мне решающее поражение в войне.

Высший заёрзал в кресле.

— Это не имеет смысла. Тут слишком всё хорошо защищено.

— Не врите, Лафарг. Атака начнётся с минуты на минуту. Проблема в том, что к вам никто не присоединится.

— Что ты несёшь, мальчишка? — не выдержал Высший.

— Попробуйте связаться со своими друзьями. Сделайте это сейчас, — в моём голосе лязгнула сталь. — Ну?

Морфист встал с кресла.

— Ты мне угрожаешь во сне?

По пустыне прокатилась судорога.

Я даже не пошевелился, а вот глаза Джан полыхнули яростью. Начиналось эпичное представление — дуэль между нашей командой и теми, кто пришёл не с миром.

Вот только у нас с мастером Багусом карты краплёные.

Потому что в разных точках планеты наши люди по одному начинают убивать всех, кто стоит за Лафаргом. Все эти тайные знаки, которые мне подавал индонезиец, означали, что агенты Чёрного Ока на позициях и вот-вот начнётся зачистка. Тотальное, мать его, уничтожение!

Главное — успеть вовремя.

Багус получает отчёты непосредственно от Бродяги. Который, чтобы меня не отвлекать, служит посредником между индонезийцем и нашими агентами в разных странах. По-другому синхронизировать операцию не получилось бы.

С пустыней что-то происходило.

Песок под ногами дрогнул, но это была не судорога агонии — это было дыхание пробудившегося монстра. Барханы поползли в стороны, как кожа, стягиваемая с живого мяса, и из-под них хлынул свет. Не солнечный — иной. Мертвенно-зелёный, пульсирующий в такт сердцебиению самой пустыни.

Лафарг больше не сидел в кресле. Он возвышался над нами, и тело его вытягивалось, ломалось, перестраивалось в геометрии, невозможной для человеческого восприятия. Суставы гнулись в обратную сторону, кожа темнела, становясь хитиновой, из лопаток пробивались мокрые перепончатые крылья.

— Ты думал, я приду один? — голос его звучал уже не из горла — из самой ткани сна, вибрируя в каждой песчинке.

Пустыня вокруг нас схлопнулась в точку и взорвалась заново.

Мы стояли на поверхности, которая не могла существовать. Равнина простиралась во все стороны, но горизонт изгибался так, словно мы смотрели на мир через хрусталик чудовищного глаза. Небо над головой отсутствовало — вместо него образовалась ткань, похожая на внутренности гигантского существа. Багровые вены пульсировали в такт ритму, который отдавался в зубах.

Лафарг уже не был Лафаргом.

Существо, в которое он превратился, нависало надо мной, и его очертания текли, как расплавленный воск. Десятки глаз открывались на теле там, где им вздумается, и каждый глаз смотрел не на меня — сквозь меня, в те слои реальности, где спят мои страхи.

Я почувствовал, как окружающее начинает плавиться.

Из песка вокруг нас потянулись щупальца. Не живые — сотканные из самой идеи щупалец, из архетипического ужаса перед тем, что обитает в темноте. Они не касались меня — они касались моей веры в то, что я здесь в безопасности.

И тогда я почувствовал его.

Отец Джан.

Назар Курт.

Он не проявился в конструкте — он стал конструктом. Равнина под нашими ногами вздрогнула, и из-под песка поднялись колонны. Древние, циклопические, испещрённые письменами, которые жгли сетчатку. Колонны росли, уходя в багровое небо-плоть, и на их поверхности проступали барельефы. Тысячи лиц, искажённых криком, застывших в агонии, но глаза их двигались. Следили.

Лафарг-чудовище замер, оценивая.

Колонны выстроились в круг, и в центре этого круга реальность пошла рябью. Там формировалось нечто, чему не было имени ни на одном языке людей. Гигантское, бесформенное, но при этом обладающее структурой, которая причиняла боль одними попытками её осмыслить.

Назар Курт не сражался с Лафаргом.

Он становился углом, под которым Лафарг видел собственное ничтожество.

Мастер Багус через Бродягу невозмутимо доложил, что наш пленник, пакистанец Фарук Рандхава, ликвидирован. Прямо во сне, откуда он помогал своему господину. А вместе с ним, в другой части мира, убито ещё несколько вражеских морфистов. И они продолжали умирать.

Чудовище взревело — звук расколол багровое небо, и из разрыва хлынула тьма. Из этой тьмы полезли твари. Не морфисты — их проекции, их кошмарные субличности, выпущенные на свободу. Они были везде и нигде, их очертания менялись каждое мгновение, подстраиваясь под самые потаённые страхи.

Одна из теней метнулась ко мне, и я увидел в ней лица тех, кого потерял. Тех, кого не спас. Тех, кто умер из-за меня.

Тень раскрыла пасть.

И рассыпалась пеплом.

Ветер, поднявшийся из ниоткуда, развеял этот пепел, и я почувствовал запах джунглей. Влажных, горячих, кишащих жизнью, которая старше любого человека.

Реальность свихнулась окончательно.

Мы стояли в пространстве, где одновременно существовали пустыня, храм с колоннами, джунгли и та багровая плоть, что заменяла небо. Гравитация отменила себя — песок сыпался вверх, деревья росли корнями в небо, а колонны изгибались, пронзая друг друга под невозможными углами.

Лафарг метался в этом хаосе.

Его чудовищная форма распадалась и собиралась заново, но каждый раз она становилась меньше. Слабее. Человечнее. Тысячеокая тварь корчилась под взглядом того, что формировал отец Джан, задыхалась в джунглях мастера Багуса, и я вдруг понял — мои друзья не атакуют Высшего. Они показывают французу его место в мироздании. Песчинку. Мгновение. Мимолётность бытия.

Лафарг закричал.

Крик этот длился вечность и одно мгновение. В нём слышалось всё — ярость, страх, отчаяние и, наконец, смирение. Последнее было самым страшным.

Тени вражеских морфистов, те самые твари, что вылезли из разрыва в небе, вдруг замерли. Остановились. А потом начали пожирать друг друга. Беспощадно, жадно, с чавканьем и хрустом, от которого сводило зубы. Они жрали свои страхи, свои надежды, свои иллюзии — и таяли, таяли, превращаясь в ничто.

Назар Курт отпустил реальность.

Колонны рухнули, рассыпавшись пылью. Багровое небо затянулось тьмой. Джунгли мастера Багуса исчезли, оставив после себя только запах озона и тлена.

Мы стояли в пустыне.

Обычной пустыне, где песок золотился в лучах заходящего солнца. Где небо было чистым, а горизонт — ровным.

Лафарг сидел в кресле.

Он был человеком. Испуганным, постаревшим на сотню лет человеком, который только что увидел бездну и понял, что бездна смотрит не на него — сквозь него. Что он никогда не был важен. Ни для бездны, ни для мироздания, ни для тех, кто только что перекроил реальность по своей прихоти.

Губы его шевелились, пытаясь что-то сказать, но звука не было.

Вокруг нас, невидимые, неосязаемые, но абсолютно реальные в этом безумном сне, стояли те, кто сделал это возможным. Ярик, контролирующий каждый сантиметр иллюзорного периметра. Михалыч, отыгравший до конца свою экспертную роль. Мастер Багус, чьи джунгли всё ещё пульсировали где-то на грани восприятия. Назар Курт, чьё присутствие давило на остатки воли Лафарга тяжелее любой горы.

Джан стояла рядом со мной.

Только её я мог видеть по-настоящему. Только её рука была тёплой и живой в этом сне, ставшем полем битвы великих морфистов.

Пустыня молчала.

Лафарг молчал.

А я впитывал серию отчётов мастера Багуса. Смерти, смерти. По всему миру. Десятки умирающих морфистов, объединившихся для финальной битвы.

Я шагнул вперёд, и песок под ногами даже не скрипнул. Время замерло, готовое сорваться в любую сторону по первому моему желанию.

— Ты проиграл, — сказал я. — Не потому, что слабее. А потому, что ты один. А мы — Род.

Лафарг поднял на меня глаза.

В них больше не было ненависти. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость существа, которое поняло, что всё его величие — лишь пыль на ветру.

Пустыня дрогнула, начиная таять.

Сон отпускал нас.

И в клочьях, подхваченных ветром перемен, Лафарг рассыпался. Перестал существовать. Только что, в далёком Провансе, ему перерезал глотку Байт Мусаев.

Мы поставили точку в затянувшемся споре.

Умер последний из Сонных Мастеров.