22-го июня ровно в 4 часа
Киев бомбили. Нам объявили,
что началася война...
Эта песня — навсегда про нас... И всегда от нее и от самой этой даты — всполох памяти...
22 июня 1941 года... Для киевлян (и не только) эти два события — бомбежка (1) и официальное извещение власти о начале войны (2) — были разорваны во времени...
А мы той ночью — от бомбежки, от разрыва бомб проснулись мгновенно. Не помню, чтобы прозвучало «тут же» по городскому радио то, что позже звучало неоднократно, и все чаще, все тревожнее: «Увага! Увага! Гово́рыть Кыйив!».
Помню лишь, что мы выскочили на балкон — смотреть.
Мы маленькие, я с младшей сестренкой Валечкой, — встали на высокий порожек и тянули шейки — «Чтоб лучше видеть!» — как бомбят Чоколовку, отцовский аэродром... Позже узнали, что там горели пустые ангары... Фашисты не знали, что нет «на месте» авиационной эскадрильи. Той самой, «Отдельной», ОАЭ №... , что «при Днепровской флотилии на правах авиационного полка». К тому времени она была передислоцирована «в район Пинских болот», т. е. с Украины в Белоруссию... Так что и не могла она участвовать в защите неба над Киевом. А не будь переброса, смогла бы?
Удивительно, но даже мы, дети, чувствовали какое-то усиление общественного накала. Многое помогало этому, в том числе и кино. О, оно было необычайной силы: «Чапаев», «Трактористы», «Партийный билет», «Доктор Калюжный»... А «Волга-Волга»! Да мы, ребятня, и смотрели каждую картину взахлеб, а то и не единожды!
Поняла позже: наши военные загодя знали: «Воевать нам с немцем!» Именно эти слова я нечаянно услышала 1 мая 1941 года в разговоре взрослых... Они любили посидеть, отдохнуть у нас за праздничным столом да песни попеть, потанцевать, тем более что именно у нас дома, как мало у кого в то время, был патефон... Ну, а мы, как все дети — вездесущие! — и под столом бывали...
Да, 22 июня — бомбежка. Мы на балконе! Трепещем и — таращим глаза!
Мы — это я с сестренкой (родителей с нами не было. Отец — в Белоруссии. Мама, хоть и в Киеве, но в госпитале — воспаление легких). Мамин братишка-подросток (учиться стал в Киеве, чтоб окончить 10‑летку. В Кирове, где он жил с отцом, только 7‑летка. Вот мама, как старшая сестра, и позвала к себе: раз он «круглый отличник», пусть учится и дальше!). И тетя Наташа — Наталья Кондратовна Цыбуля, опекавшая нас. Она нас прогнала с балкона: «Гэть! Гэть видсилля! Швыдко!». Все поняли: это всерьез!
Так начался тот воскресный день... Страна узнала о трагедии из правительственного сообщения по радио. Голос Юрия Левитана обрушил страшную весть о нападении на СССР фашистской Германии — по всей западной границе страны с севера до юга, об одновременной бомбежке Житомира, Киева, Севастополя, Каунаса...
В то самое время в Москве... Там жили две мамины сестры: Маруся — замужняя, работала на авиазаводе после окончания в 1940 году МАИ, и Раечка, — самая младшая из сестер. Ей 18. Она только что окончила 1‑й курс Мукомольно-элеваторного техникума... Обе встревожились: дети Нади и братишка в Киеве — одни! Решили: надо их спасать! Поедет Раечка! Поедет, если связь с Киевом еще не прервалась! Все месте, Мария с мужем и Раечка, срочно — на Киевский вокзал! Обрадовались: поезда на Киев еще ходят! Купили билет. Тетя Маруся сдернула с себя шерстяную кофточку, одела на Раечку — утеплила ее, сунула ей в руки паспорт, билет, деньги, посадила в поезд: «Езжай! Привози детей!».
И вот Раечка — «как снег на голову», негаданно — в Киеве! С нами! Собрала кое-какие вещи, упаковала, купила с боем (!) билеты... А за эти 2 дня налеты только усилились. По тревоге и по приказу все бежали в «бомбоубежище». В Авиагородке, где мы жили, — это был подвал «Дома штаба»... Не подготовленный... Потом мы бегать перестали: слишком тяжело взрослым с нами, да и без толку...
Поезд на Москву взят тоже «с боем». О, видели бы, что это значит! Затащили нас, детей, в купе, засунули на полки. Приказали молчать, пить-есть не просить, пока не дадут. Вещи засунуты тоже. Нас четверо. А в купе набилось еще и еще... Вещами, людьми всех возрастов оказались забиты — и купе (снизу до верху!), и коридор, и тамбуры. На вещах сидели, по ним ходили, таскали нас, детей, в туалет, перешагивали друг через друга... Ну, чуть ли не по головам!
Позже были, — видела я, — киноленты с кадрами про поезда с эвакуированными... Про то, как при бомбежках поезд останавливался и как люди выскакивали из вагонов, чтоб спрятаться в придорожных посадках, кустах, канавах... Затем снова — в поезд, в путь — спасаясь от войны. Но никогда не показали таких — буквально забитых людьми и вещами — купе и коридоров, которые я тогда видела! Врезались они мне в память...
Нас в начале пути бомбили, но... не попали. Проскочили мы, значит. Наконец-то подъехали к Москве. А там — объявляют во всеуслышание, что все поезда следуют дальше, транзитом, — минуя Москву, что в сам город впускают только москвичей... Вокзал оцеплен.
Помню: нас не впускали. Раечка требовала, кричала, что детей спасая, привезла их! Помог только Раечкин паспорт москвички. Поэтому нас все же впустили... Хорошо и то, что ее братишка был невысокого росточка... Она просила его и пригибаться, чтоб казался еще меньше, скорее бы выпустили на площадь. А на самой привокзальной площади и вовсе (чтоб никто не придрался) — велела ему присесть, обложила вещами, «чтоб сошел за маленького»... Нас — на вещи, и пошла раздобывать машину, такси, чтоб привезти домой, к тете Марусе — на Семеновскую заставу...
Вот так мы через несколько дней после начала войны и были доставлены в Москву! Раечка, 18‑летняя Раечка, вывезла нас из Киева! Спасла!
Вскоре нас и обеих дочек тети Маруси отвезли в деревню к дальним родственникам, что жили в Калининской (ныне снова Тверской) области. Позже мы узнали — и что та деревня (она севернее Москвы) оказалась оккупированной (ведь фашисты пытались взять Москву в клещи... Нас, выходит, вовремя забрали и оттуда). И то, что наши родственники, бабушка с дедушкой и внучкой, погибли, так как... угорели во сне: слишком рано закрыли печную вьюшку... Такая вот беда...
Тем временем бомбили и Москву. Шла спешная эвакуация многих заводов. Московские власти решили срочно вывозить из столицы женщин и детей. Именно поэтому забрали нас из деревни, погрузили на Казанском вокзале в товарняк — в состав из теплушек (их раньше использовали для перевозки КРС — крупного рогатого скота). В теплушках, к счастью, было сено (сидеть, спать на нем). Нас было теперь уже 7 человек. Мы забрались, помню, в правый дальний угол вагона. В него набилось много семей. У одной женщины было аж семеро детей! Все мал-мала меньше. А сама — с огромным животом! Я впервые увидела «такое», и много позже узнала, что это значит... И была она очень веселой, огненно-рыжей, в конопушках, — даже на руках. И дети были такими же рыжими. Прямо как в песне: «Папа рыжий, мама рыжий, рыжий я сам...»
Маршрут у нас был «Москва — Уфа», Башкирия. И ехали мы очень-очень медленно. С долгими остановками на станциях, на перегонах, перед семафорами. Мыли-купали нас дорогой под водой водокачек... Всегда текла из их рукавов вода. И очень нужны были те водокачки — для заправки котлов паровозов... Время от времени на стоянках от вагона к вагону проходили врачи (была, значит, для состава организована и забота о здоровье, особенно о детском) и спрашивали: «Нет ли в вагоне заболевших?»
Давали советы, что делать, чтоб не заболеть «животом»... Очень просили почаще мыть руки... А это все проблемы! Как и с едой, с водой... Заболел сынишка той рыжей, но она «не выдала» — чтоб не разлучили... Никто тоже не выдал ее...
Иногда нам, детям, разрешалось приблизиться к «двери» — к огромному распахнутому день и ночь проему, перегороженному поперек толстым брусом. Он «приписан» к вагону (априори нужен был, чтоб «какой-нибудь» из КРС не выпал из вагона...). Тем, кто был постарше, позволялось время от времени посидеть в проеме, свесив ножки... Вот кому блаженство перепадало — ножками поболтать, обдуться ветерком... Стульев, скамеек-то не было. Малышне лишь на стоянках и позволялось так, свесив ножки, посидеть!
И ехали мы на Восток, пропуская поезда, спешившие на Запад, в сторону фронта, и на Восток тоже... Июль, жара, — макушка лета! Она же — и спасенье наше!
Позже, уже повзрослев, осознали масштабы происходившего тогда. Много составов двигалось из Москвы, из других городов — одновременно с нами, — и на Восток, и на Юг... Задача — по эвакуации, спасению женщин и детей из Москвы и других населенных мест, и не только через Москву, по быстрой передислокации заводов и фабрик из центрально-европейской части страны — за Волгу, за Урал, да по быстрому вводу предприятий в строй — была выполнена. Строительство там, на новом месте старались вести ускоренными темпами.
В первую очередь на фундамент устанавливались станки, рабочие приступали к выпуску нужной фронту продукции, над ними натягивался брезент для кое-какой защиты от ветра и осадков, а тем временем вокруг строители возводили стены, крыши...
Уникальный опыт ускоренного проектирования, организации самого строительства (и промышленного, и жилищного) и ввода в эксплуатацию! Все это во многом и предопределило в конце концов и саму Победу...
Вот так добирались мы тогда из Москвы до нашего места назначения — до Уфы! Знаете, как долго? Почти полмесяца! Целых 13 дней! Сравним? Сейчас это расстояние поезд проходит всего за... «ОДИН ДЕНЬ И ОДИН ЧАС» (подсказал мне Yandex), то есть всего за 25 часов!
О, Уфа, Башкирия! Тоже спасительница наша!
Сразу дали комнату, рядом с входом в длинный дощатый барак. Из разбитых ящиков соорудил нам Сэм, коллега тети Маруси, топчан — низенький, но от стены до стены (спали впокат). Позже — и стол и пару табуреток (все из тары, что возле магазинов). И кроватку для полуторагодовалой малышки, погибавшей от диспепсии, но спасенной, к удивлению профессора. Карпиками! И — грудным молочком!
Я за ним ходила — через железнодорожные пути, через поле и приносила от кормящей женщины на дне пол-литровой баночки... Несла, боясь споткнуться и сердясь на ту женщину: «У, жадина! Так мало дала моей больной сестренке!»
Двух других сестренок регулярно брала с собой на стройки — собирать щепу для печки. И по воду ходила к уличной колонке с чайником. Одну из сестренок укусила собака, так я водила ее (ох, далеко!) на 40 уколов «от бешенства»... Словом, помогала всем, как могла. Я же из детей самая старшая! И учеба! И самые первые у меня туфельки на маленьком каблучке — подарок от тети Маруси! И... морозы...
А в самой Уфе — река с поразительным, завораживающим названием «Белая»! Да с черемухой на берегу! Вот где я с ними познакомилась! И за это, спасибо, Уфа, Башкирия!
Вот так началась для нас та война, ставшая Великой Отечественной, поистине народной... А мы с сестренкой долго еще ничего не знали о родителях... Отца так больше никогда и не увидели, — погиб. Тогда, в первый же год войны, очень много народа, в том числе и летчиков, погибло... А мама, как узнали мы много позже, — тогда, в Киеве, хоть и очень больная, была из госпиталя выписана: стали поступать раненые... Хорошо же, что командование Днепровской флотилии смогло организовать эвакуацию семей военнослужащих. И вот она, вместе с тетей Наташей, на теплоходе, под бомбами добралась вниз по Днепру — до Днепропетровска. Оттуда поездом — до Челябинской области... Забыла я название того крупного гостеприимного села, куда привезли эвакуированных из Киева... И где они стали работать в колхозе, кто кем смог... Мы все узнали (поздней осенью? Нет, уже в начале рано наступившей и суровой зимы), когда она в Уфе встретилась с нами! То-то была радость! И запомнился ее сказ о том, какая страшная была бомбежка — тогда, на Днепровской воде... Столбы воды от бомб поднимались — то справа, то слева по борту, то впереди, то за кормой. И что уцелели они — чудом...
А потом был наш «всехний» переезд в Самару (тогда — город Куйбышев). Именно туда был эвакуирован из Москвы тот самый авиазавод, на котором работала тетя Маруся с мужем. Там мы все въехали в «Соцгород», который продолжал расти (зэки строили из кирпича 2— и 4— этажные дома), в однокомнатную квартиру. И оказалось нас в ней — уже 10 человек: шестеро взрослых, четверо детей. И как это мы все умещались там? Взрослые, кроме тети Наташи, работали на заводе № 24 им. М.В. Фрунзе. Зимой 1942 г. обострение войны, и ушла наша Раечка добровольцем на фронт...
Как известно, в Куйбышеве обосновались и другие авиазаводы — из Москвы, Воронежа, Ленинграда. Это те, о которых я знала. Были возможно, и другие. Переехало тогда в Куйбышев и правительство СССР, и Большой театр, артисты. Там (узнала только недавно) строился и специальный бункер для И.В. Сталина, где он так и не был. Он Москву и не покидал.
А нам, детям — спасибо нашим мамам! — довелось, хоть и война, побывать в Большом на балете «Лебединое озеро»... Всю войну переживали вместе со взрослыми, помогая, чем могли.
Вот и Киев с жестокими боями освобожден (ноябрь 1943 года), но мы туда так и не вернулись...
Нежданная встреча с Киевом все же случилась. Да и не без сюрприза! А было так. Межвузовский методический всесоюзный семинар в Киеве, я участник. Конечно, в радость, но и не без трепета. Вдобавок. В перерыве я в реакреации — холл на каком-то там этаже новенького здания. Подхожу к огромному окну, стеклянные створки от потолка до пола. Почти стиль «Королевы Анны» (XVII век). Утрирую, конечно! Смотрю на город из окна, — обзор великолепен! И вдруг, приглядевшись, вижу: почти напротив меня... тот самый, — «мой» Авиагородок! Почти целехонек! Даже проходная — на том же самом месте! Еле дождалась в тот день конца работы семинара и — бегом к нему! Влетаю в проходную и у дежурного очень-очень прошу разрешения пройти на территорию: «Жила я здесь когда-то, отец штурман в ОАЭ № 47. Так хочется войти!» Офицер усмехнулся и... — «Нет!.. № 46»!.. И — стал расспрашивать: кого я знала, живя здесь? И я, вспомнив, назвала несколько фамилий... И что же? Он молча выписал пропуск! Так, кто же то был?.. На радостях я заспешила...
Боже! Я шла, глядела во все глаза! Все больше — и радовалась встрече, узнаванию, но и недоумевала! Здесь все ТО и... не совсем ТО... Как это? Почему? Как такое может быть? Вот же он, «Сад-пальчик» перед детским садиком, куда водила свою младшую сестренку Валечку или забирала ее из него — узнала! Но... почему-то они такие маленькие... А сам «Дом штаба», в подвале которого мы прятались от бомб? И огромный прежде плац перед ним — вовсе не огромны... И дома 5‑этажные — не так уж и высоки, а улицы (это добило меня) не так широки, да и сам Авиагородок — не очень-то и велик... И, наконец, поняла: они и были такими — большими, высокими, широкими! Это я была такая маленькая — здесь в Киеве, в Авиагородке, тогда, 22 июня 1941 года...