Хотя Роза и предупреждала меня, к встрече с командой я оказалась не готова и оцепенела, войдя в просторный кабинет: длинный полированный стол, массивные кожаные кресла – ни одного свободного – все это напоминало заседание совета директоров. Девять незнакомых людей, не считая доктора Ларсона, сидящих вокруг стола, якобы знали, как меня нужно лечить.

Мне полагалось сесть во главе стола, а доктору Ларсону – справа от меня. Изнывая от страха, я опустилась в кресло. Возможно, я и могла бы заморочить голову доктору Ларсону, убедить его, что со мной все в порядке, но всех этих людей сразу? Я сидела и ждала, когда начнется это жуткое заседание.

– Элизабет, мы собрались здесь, чтобы дать вам возможность познакомиться с командой. Сейчас все по очереди представятся, – произнес доктор Ларсон.

Они по кругу начали называть свои имена и должности: один психиатр, три терапевта – двое мужчин и одна женщина, – стройная дама с собранными в тугой хвост волосами назвалась социальной работницей, другая, на вид моя ровесница, представилась трудотерапевтом. Еще одна женщина-врач объявила, что отвечает за мое физическое состояние, а толстый мужчина сказал, что он семейный терапевт. Последним привстал пожилой мужчина – старший консультант-наставник. Я не имела ни малейшего понятия, что это за должности и от чего они собираются меня лечить. Когда они закончили, я уже не могла вспомнить ни одного имени.

– Элизабет, почему бы вам не рассказать немного о себе? – спросила одна из женщин слева.

– Мне двадцать лет, я студентка очного отделения Галстонского муниципального колледжа. В конце учебного года планирую перевестись в университет на четырехгодичную программу. Работаю в отделе телемаркетинга, заказы по каталогу. Довольно скучно, зато график такой, что позволяет не пропускать занятия. У меня есть бойфренд, Томас, он тоже там работает, а еще я люблю смотреть кино и пить кофе.

У меня пересохло в горле. Может, я лишнего наговорила? Или слишком мало? Они все молча пялились на меня.

– Элизабет, я обратила внимание, что ты не упомянула о своем детстве, – сказала женщина с хвостиком.

Почему они всегда начинают с имени, обращаясь ко мне? В чем причина? В кабинете наступила тишина. Все молча сверлили меня глазами.

– Я… м-м… не рассказывала о детстве, потому что думала, это неважно.

– И почему же? – спросил лысый дядька.

– Не знаю. Конечно, детство – это важно.

Они меня нервировали. Все царапали что-то в блокнотах, как доктор Ларсон. Что они там писали? А мне почитать можно?

– А что вы все пишете? – вопрос сам собой выскочил изо рта.

– Тебя это беспокоит? – спросил доктор Ларсон.

– Да. – Я тут же поправилась: – Не очень. Просто интересно.

Они продолжали царапать, то поднимая, то опуская головы.

– Можешь рассказать нам про Эмили?

Я уже не понимала, кто задает вопросы, они сыпались со всех сторон.

– Мы с Эмили однояйцевые близнецы. Она родилась на три минуты раньше меня. Наша мать ненавидела нас и держала взаперти в квартире. Не кормила. Правда, иногда мы ели пиццу, но обычно просто хлеб. Да, и мы пили очень много детской смеси. Когда мать злилась или мы делали что-то не так, она била нас вешалкой. Было очень тяжело, но у меня была Эмили, а у нее была я, и поэтому нам удалось выжить. А потом я устроила пожар. – Я тут же поняла, что не стоило про это говорить, и стала судорожно объясняться: – Не специально – я не специально его устроила. Это вышло случайно. Люди из администрации округа забрали нас и отдали Рутам, Бобу и Далиле, и мы стали их приемными детьми.

Я остановилась. Все молчали. Решив, что они ждут продолжения, я заговорила снова:

– Руты обращались с нами очень хорошо. Мы ходили на терапию к Лизе. Очень часто. Она супер как нам помогла. Я даже недавно к ней ходила. Пришлось идти одной, потому что Эмили отказалась. Несмотря на тяжелое детство, мы выросли нормальными. После окончания школы переехали в отдельную квартиру. Она на Восемьдесят шестой улице. Хорошая квартира. У нас было все нормально. Хотя Эмили страдала.

– Как ты думаешь, почему Эмили страдала?

Последние два года я сама часто задавала себе этот вопрос, но ответа найти не могла. Однако сейчас надо было попытаться.

– Нам несладко пришлось в детстве; думаю, она страдала тяжелой депрессией.

Я вгляделась в людей за столом, пытаясь разглядеть хоть какой-то намек или признак, чтобы понять, то ли говорю, но на их лицах абсолютно ничего не читалось.

– Элизабет, мы задали тебе много вопросов, может, ты сама хочешь о чем-нибудь спросить нас? – нарушила тишину женщина в конце стола.

– А вы знаете, когда меня отпустят домой?

– Это зависит… – отозвался доктор Ларсон.

Зависит. От чего? Как это понимать? Что это вообще за ответ? Но я кивнула, будто получила логичное объяснение.

– Можете вернуться и…

– Секундочку, – перебила женщина с другой стороны стола. – Я обратила внимание, что вы не спросили про похороны Эмили. Есть какая-то причина?

– Наверное, я думала, что мне разрешат пойти.

Мои слова повисли в воздухе. Наконец доктор Ларсон кивнул на дверь. Я вскочила и с трудом удержалась, чтобы не пуститься бегом. Полли, которая ждала в коридоре, отвела меня в общую комнату и села рядом. Я обливалась потом, руки тряслись. Оставалось только надеяться, что не придется встречаться с командой каждый день. От одной мысли о выступлении на бис подступила тошнота. Я то и дело напоминала себе дышать.

Странно, что женщина в конце стола заговорила о похоронах Эмили. Ведь меня же должны отпустить, правда? Не могли же Боб и Далила похоронить Эмили без меня. Невозможно, это было бы слишком жестоко. А где держат мертвецов? Они же могут подождать с похоронами сколько надо? Я была на грани паники, но паниковать мне нельзя: начну орать и не сумею остановиться. Я успокоилась, вспомнив, что Далила собиралась навестить меня сегодня, а она-то уж знает все детали насчет похорон Эмили.

– Когда нас могут навещать родственники? – спросила я у Полли.

– После ужина. Время посещения каждый вечер с шести до семи, – ответила та. – Ты нормально себя чувствуешь? Вид у тебя немного бледный.

– Нормально, просто устала.

– Не хочешь о чем-нибудь поговорить? Иногда пациентам легче говорить с нами, чем с врачами. Видимо, мы не такие страшные. Больше похоже на нормальный разговор, ну, сама понимаешь.

Я огляделась в поисках Розы. Она сидела в дальнем углу на диване и читала очередной бульварный журнал.

– Можно я поговорю с ней? – указала я. Спрашивать разрешение казалось странным, но в то же время правильным.

– Конечно. Не обязательно спрашивать у меня разрешения. Можешь вообще не обращать на меня внимания, если не хочешь.

Я встала, подошла к дивану и села.

– Встреча с командой – просто жесть, точно как ты предупреждала, – сказала я.

Она рассмеялась.

– Я же говорила. Меня просто бесит, когда они все пялятся! Сразу хочется начать нести какой-нибудь бред, чтобы их подразнить.

– Точно. – Я улыбнулась и тут же устыдилась этого.

– Ты только глянь, – Роза повернула ко мне журнал и показала на фото Дженнифер Энистон. – Такая красивая, худенькая. Как ей удается оставаться стройняшкой?

Я смотрела не на фото, а на нее.

– Ты же знаешь, что ты очень худая?

– Спасибо, но не стоит мне льстить. Разжирела здесь совсем. – Она смотрела на меня так, будто вот-вот заплачет. – Эх, видела бы ты меня до того, как я загремела в клинику. Вот тогда я и правда была худенькая.

Роза поманила меня к себе. Я придвинулась к ней поближе, и она прошептала мне на ухо:

– Могу показать, как я выглядела. У меня есть фото. Только не говори никому. Мне это запрещено.

Я отодвинулась и, глядя на нее, кивнула, показывая глазами, что сохраню ее секрет.

– Вот, держи, почитай. У меня еще есть.

Она отдала мне свой журнал и достала другой. Я бесцельно перелистывала страницы, невольно думая, что не стоит давать ей что-то такое. Фотографии тощих как палки моделей вряд ли поднимали ей самооценку. Журнал мне быстро надоел – Голливуд меня ничуть не интересовал. Я обожала кино, но чем занимаются актеры в реальной жизни, мне было наплевать. Никогда не понимала одержимости знаменитостями. Мы с Эмили потешались над тем, сколько тратится времени на изучение жизни всяких селебрити во всех деталях, словно это боги, которым надо поклоняться, а не обычные люди, как все остальные.

– И что, мы так и просидим здесь весь день?

Она подняла взгляд на настенные часы.

– Да и нет. Через десять минут идем на группу. А потом ужин.

Я смотрела на часы, пока они не показали 15:30. В 15:30 в дверях появился мужчина, похожий на кого-то из моей команды. Не дожидаясь приглашения, все встали и потянулись за ним. Мы протопали, как стадо баранов, по коридору и вошли в кабинет напротив того, где я сидела с доктором Ларсоном, только намного больше. Те же бледно-голубые стены и пластиковые складные стулья, уже расставленные в круг. Я села рядом с Розой.

– Итак. – Мужчина сцепил руки перед грудью. – Кто хочет быть первым?

Я прищурилась на табличку с именем. Марк Андервуд. Ниже должность: клинический психолог. С гладко выбритым лицом и голубыми глазами он выглядел слишком молодо для психолога. Сложно было представить, что у него в жизни случались серьезные проблемы, и я не могла понять, чем он может помочь целой палате психов. Никогда не любила людей, у которых вся жизнь как по маслу, но они делают вид, что понимают тех, кому не так повезло. Именно поэтому мне нравилась Лиза. Первые пять лет жизни она жила на улице с родителями-наркоманами и реально знала, что такое хреново и как с этим быть.

– Я начну, – вызвалась старуха, которая выдергивала себе волосы.

– Хорошо, Арлин. Начинай, – велел он.

– Меня зовут Арлин. Я биполярная. Хотя в основном депрессия. Я здесь четырнадцать дней, и сегодня мне грустно.

– Отлично, Арлин. Следующий. – Марк указал на сидящего рядом с ней пациента – белого мужчину с дивана.

– Рик. Шизофреник. Двадцать один день. Норм.

Следующим шел молодой человек, который смотрел в пространство у окна. Его просто пропустили без комментариев. Сам он, похоже, ничего не замечал.

– Я Шелли, но вы уже и так в курсе, – хихикая, начала одна из трех женщин, игравших в карты. – Ну что, в этот раз я здесь уже почти неделю. У меня тяжелая депрессия, тревожное расстройство, и еще я алкоголичка в завязке. Уже семнадцать дней не пью. Ура!

Сидевшая рядом с ней другая картежница похлопала ее по спине.

– У меня посттравматический синдром. Я резчица. И да, пограничница. – Шелли раскачивалась взад-вперед, а сидящая рядом с ней дама ухохатывалась, как на выступлении комика. – Но сегодня я по-настоящему счастлива. И надеюсь на лучшее.

Следующая женщина зачитала свой список, такой же длинный, как у Шелли. Ее звали Тоби, и под конец она тоже пропела «пограничница», отчего обе снова сложились пополам от хохота. До меня не дошло, в чем юмор, но им я не позавидовала, потому что списки у обеих были уж больно длинные.

Третью картежницу звали Дениз, и она оказалась далеко не столь громогласной и драматичной, как две предыдущие, да и список у нее был гораздо короче: депрессия и всего четыре дня здесь.

Хорошо. Четыре дня. Это обнадеживало.

Следующим заговорил черный мужчина с дивана.

– Воскресенье. Бывает, купишь лиловый свитер в воскресенье, но как же Диана Росс? Должен сказать вам про Италию. Но это нормально. В общем, никогда особо и не волновался. А вот мама волновалась. Попахивает, правда, подозрительно. Вечно…

Марк перебил его:

– Спасибо, Дарин. Давайте послушаем Салли.

Дарин тут же умолк. Я продолжала смотреть на него, а Салли, следующая за ним, начала свою партию в этом безумном ритуале. Как только она заговорила, Дарин открыл рот, и его глаза нервно забегали по сторонам. Он не издавал ни звука, но энергично шевелил губами.

Потом пришла очередь Розы.

– Роза. Я анорексичка. – Последнее слово она произнесла как ругательство. – Четыре недели и два дня здесь. Сегодня мне очень грустно, потому что я жирная.

Следующей была я.

Все мое существо молило о том, чтобы меня пропустили, как того парня.

– Меня зовут Элизабет. Я здесь первый день. Сегодня я чувствую… Я чувствую себя… подавленной?

– И почему вы здесь? – спросил Марк.

– Я здесь, потому что пыталась покончить с собой.

Марк кивнул мне и двинулся дальше. Я только что объявила во всеуслышанье, что пыталась покончить с собой, а все отреагировали так, будто призналась, что чищу зубы мятной пастой. Следующая за мной женщина назвалась Дорис. Она не сообщила, почему она здесь и как себя чувствует, и выговор у нее был какой-то странный.

После того как все высказались, заговорил Марк:

– Когда все представлялись, я кое-что заметил. Некоторые из вас называли себя биполярными или пограничными. Напоминаю всем: постарайтесь помнить, что вы и ваше психическое заболевание – не единое целое. Оно только часть вашей личности. Я бы порекомендовал вам всем называть свое имя, а потом говорить, от чего лечитесь. Предположим, будь у меня депрессия, я бы сказал: «Меня зовут Марк, и у меня депрессия». А если тревожное расстройство, то: «Меня зовут Марк, и у меня тревожное расстройство». Важно не отождествлять себя с болезнью. Итак, нет ли на отделении проблем, которые кто-нибудь хотел бы обсудить в группе?

На минуту повисла тишина, все молча переглядывались.

Вдруг Рик выпалил:

– Я слышал, как они перемывали мне кости. Говорили всякие гадости.

Марк подался вперед.

– Кто, Рик?

Рик ткнул пальцем в сторону трех картежниц.

– Вы, дамы, высказывались сегодня о Рике в неодобрительном тоне? – спросил Марк.

Все трое синхронно покачали головами.

Шелли заговорила, и в глазах у нее блеснула злоба:

– Вот еще. Ни словом о нем не обмолвились. Параноик, блин.

Тоби и Дениз кивнули в знак согласия.

– Я все слышал. Они сказали, что мне надо убить себя. Повеситься у себя в комнате. Сдохни, жалкий кусок дерьма, сдохни.

С каждым словом Рик говорил все громче и громче.

– Рик, – начал Марк спокойным тоном, – не думаю, что они так говорили. Это ужасные, жестокие слова. А ты не думаешь, что услышанное – это проявление твоего психического заболевания?

– Может, это Архей, – пробормотал Рик.

Я оглядела комнату.

Вроде же все в сборе. Или кого-то не хватает?

Марк кивнул.

– Думаю, ты прав, Рик. Скорее всего, это не дамы. Ведь Архей обычно говорит всякие гадости про тебя и хочет, чтобы ты причинил себе вред, правда?

Рик покивал головой и уселся обратно на место.

– Заткнулся. Все.

– Ну что ж, хорошо. Я бы хотел снова пойти по кругу и чтобы каждый рассказал немного о своих целях в терапии и о достигнутых успехах, – объявил Марк. – На этот раз начнем с Дорис. Дорис?

Дорис оглядела комнату, посмотрела на дверь, потом ее взгляд обратился на Марка.

– Я убиба ма ма… – пробормотала она сквозь зубы.

Слов было не разобрать, но как будто она сказала, что убила свою мать. Вряд ли Марк имел это в виду, когда приглашал нас рассказать о целях терапии.

– Можно немного погромче, чтобы всем было слышно?

– Я убью мою мать! – заорала она. На сей раз все было предельно ясно.

Марк, сохраняя спокойствие, заговорил ровным голосом:

– Дорис, ты ведь знаешь, что нельзя убивать свою мать?

На Дорис было свободное платье с цветочным рисунком, и когда она ударила себя кулаком по ноге, раздался громкий шлепок, от которого я вздрогнула.

Оглядевшись, я увидела, что все совершенно спокойны. Некоторые вообще не обращали внимания на происходящее. Шелли что-то шептала Тоби, а Рик и Дарин вернулись к перепалке с людьми, видимыми только им одним. Никого не интересовала эта баба, которая психовала, потому что не то хотела убить, не то уже убила свою мать. Она тем временем раскачивалась на стуле, продолжая лупить себя по ноге и невнятно повторять «убью мать».

– Дорис, вынужден попросить тебя успокоиться. Попрошу тебя сделать несколько глубоких вдохов. Вспомни дыхательные упражнения, которые мы с тобой отрабатывали.

Его слова на Дорис никак не подействовали – она будто и не услышала. Внезапно она вскочила, схватила свой стул и запустила его в Марка. Стул, не долетев, упал у его ног. Дорис рванулась к нему, а он, проворно спрыгнув со стула, нажал круглую металлическую кнопку на стене. Она, подбежав, начала беспорядочно молотить его руками, пытаясь вцепиться в лицо. Марк пытался схватить ее за руки и удержать, но она была быстрее.

Все сразу пришли в движение и начали отодвигаться на своих стульях подальше. Шелли плакала, уткнувшись лицом в ладони, а Тоби и Дениз, обхватив ее руками, завороженно смотрели на представление. Рик и Дарин встали и заходили по комнате, тихо бормоча и ругаясь.

– Господи, опять, – прошептала рядом со мной Роза.

Внезапно дверь распахнулась, три здоровенных мужика вбежали в комнату и скрутили визжащую и пинающуюся Дорис. Судя по их виду, они не вылезали из качалки, но все равно едва удерживали ее, хотя в ней вряд ли было больше сотни фунтов. Она кусалась, лягалась, била и царапалась, плевалась в них, норовя попасть в лицо, и кричала, что всех поубивает.

Марк все повторял, чтобы она дышала, но Дорис было уже не до него. В комнату вбежала сестра, быстро закатала ей рукав и ткнула иглой в руку. Я думала, что это ее сразу успокоит – так всегда происходило в фильмах, а сцена разворачивалась вполне киношная, типа осовремененного «Пролетая над гнездом кукушки». Не знаю, что вкололи Дорис, но на нее это никак не подействовало, она только забилась еще сильнее. Ее ткнули иглой еще раз, но она продолжала сопротивляться. Только совместными усилиями персонала удалось ее поднять, предварительно закатав в нечто вроде коврика для йоги, и, все еще визжащую и бьющуюся, вынести в коридор. Ее крики продолжали доноситься из коридора, пока не затихли вдали.

В комнату вбежали другие сестры. Две начали говорить с Дарином и Риком, расхаживая взад-вперед рядом. Другая успокаивающе обняла Шелли и вместе с подругами гладила ее по спине. Арлин продолжила выдергивать волосы, а Салли сидела неподвижно, как статуя, рядом с парнем, который даже не моргнул, несмотря на всю эту кутерьму вокруг.

Я вопросительно посмотрела на Розу.

Она прыснула.

– Добро пожаловать! Еще один яркий день групповой терапии.