Вчерашняя полная сестра разбудила меня в восемь утра. Она выключила стоящие у койки аппараты и сняла с меня провода. Попискивание и жужжание стихло. Потом она стащила у меня с пальца устройство с красным огоньком и осторожно, без боли, вытащила иглу капельницы. Выбросив марлю в ведро, прикатила из коридора кресло и поставила его у моей койки.

В ответ на мой скептический взгляд пожала плечами и пояснила:

– Такой порядок. Вы пролежали в постели неделю.

Я сбросила одеяло и встала. Колени задрожали, закружилась голова, и, испытав прилив благодарности, я опустилась в кресло-каталку. Сестра попыталась поболтать со мной, толкая кресло по извилистым коридорам, но быстро отступилась, потому что я не отвечала. Преодолев целый лабиринт со множеством поворотов, мы наконец оказались у лифта. На панели одна за другой вспыхивали цифры, пока не остановились на пятерке. Дверь, звякнув, открылась, и сестра вытолкнула кресло из лифта. В коридоре мы прошли через несколько запирающихся на замок дверей – когда она отпирала их, я замирала, боясь, что за ней откроется что-то ужасное.

– Это здесь, – она вставила ключ в очередной замок.

Табличка у двери гласила: «Взрослое психиатрическое отделение». Меня вовсе не перевели в другую палату для дальнейшего лечения, нет – меня заперли в психбольнице. У меня перед глазами пробежали отрывки сцен из фильмов про психушки, и в груди стало тесно, а дышать – тяжело. Мы прошли еще через несколько запертых дверей, и с каждым щелчком замка у меня нарастало предчувствие неотвратимой беды. Подступила паника.

Мы подошли к прозрачной двери с маленькой табличкой: «Запирай дверь. Возможен побег».

По короткому широкому коридору кресло вкатилось в холл, от которого в обе стороны расходились другие коридоры. В центре располагался квадратный сестринский пост, где царила суета. Большинство сестер носили не форму, а обычную повседневную одежду – они отвечали на звонки, что-то быстро записывали, разносили толстенные черные папки. Мне это показалось неожиданным в таком месте, но ведь я никогда раньше не бывала в психушках, и сравнить было не с чем. Сестра, оставив меня в кресле, подошла к миниатюрной рыжеволосой женщине на посту. Они перебросились несколькими словами, кивая друг другу, потом развернулись и направились в мою сторону.

– Привет, Элизабет, меня зовут Полли. Я работаю здесь, на отделении. – Она протянула мне руку, будто мы знакомились где-то на вечеринке. Я проигнорировала этот жест, показавшийся мне абсурдным. – Сейчас все тебе покажу и помогу устроиться.

– Ну, я пойду. Ты в хороших руках, – сказала моя медсестра.

До меня не сразу дошло, что она не просто прощается, а ждет, пока я освобожу кресло. Я встала, и голова снова закружилась, как когда я поднялась из постели.

– Это сестринский пост. – Полли кивнула на оживление в центре холла. – Персонал дежурит круглосуточно. Если что-то нужно – просто попроси.

Потом она указала на коридор, начинающийся прямо за постом.

– Там помещения, где проводятся групповые сессии, и кабинет, где ты будешь встречаться со своим лечащим врачом. Здесь все общаются с врачом как минимум раз в день. В конце коридора большой конференц-зал, где ты познакомишься с нашей командой. В команду входят все, кто занимается уходом и лечением: врачи, сестры, социальные работники, специалисты по реабилитации и так далее. Увидишь всех в свое время, торопиться некуда. Решения относительно твоего лечения принимаются коллективно, но в первую очередь учитываются рекомендации лечащего врача. Мне кажется, ты уже познакомилась с ним вчера? С доктором Ларсоном, который будет тебя вести.

Я кивнула. Стало быть, он не настоящий врач, а что-то вроде мозгоправа. Неудивительно, что так пучил глаза.

Полли указала на коридор слева от поста.

– Там палаты для мужчин. Мужчины и женщины живут в отделении раздельно. Днем все собираются вместе, но на ночь мы вас разводим по своим углам.

Она рассмеялась. Я промолчала: мысль о сношающихся сумасшедших не показалась мне забавной.

– Все должны быть у себя в палате в девять тридцать. В десять отбой. Пойдем дальше.

Мы обошли стойку и оказались в просторном помещении, находившемся перед сестринским постом.

– Это общая комната, – объявила Полли с какой-то непонятной гордостью.

Я стояла в дверях.

– Заходи, не стесняйся.

Я оглядела комнату: повсюду разбросаны журналы, на круглом столике разложены карты, будто кто-то ушел, бросив игру, тут и там разномастные кресла на колесиках. У дальней стены стоял большой телевизор в старомодном специальном шкафу. Одна стена полностью состояла из окон, перед ней стояли два неровно сдвинутых дивана.

– Здесь ты будешь проводить свободное время днем, когда по распорядку ничего нет. В свою палату тебе заходить не разрешается – только спать или если болеешь. По крайней мере, пока. Пациентам разрешается проводить время у себя, но только после того, как мы убедимся, что это безопасно, а ты под наблюдением – рядом с тобой постоянно должен находиться кто-то из персонала. Команда определит, когда можно будет снять это ограничение.

Ее пространные объяснения прервали чьи-то шаги и смех. В комнату стали заходить люди. Их голоса резали уши, сливаясь в докучливый речитатив.

– Сейчас у нас утренняя перекличка. Садись пока, продолжим потом, когда закончится, – велела она.

Я села на ближайший стул и вздрогнула от прикосновения к холодному алюминию.

В комнату вошла женщина в джинсах и свитере с дико непропорциональной фигурой: тщедушный торс, а ниже талии огроменная задница и толстенные бедра. Словно по команде, остальные фигуры в комнате пришли в движение: начали двигать стулья и садиться, образуя неровный круг. Меня тоже в него включили. Я уставилась в пол, застланный обтерханным казенным линолеумом, как в школьной столовке. Вокруг гудели голоса, но я не впускала их в сознание. Сосредоточив внимание на гуле в ушах, я подсчитывала, сколько коричневых пятнышек в каждом квадратике пола. Когда дошла до третьего квадратика, кто-то постучал пальцем мне по коленке. Я подняла глаза. Сидящая на другой стороне круга женщина пристально смотрела на меня. Я чувствовала на себе и другие взгляды, но сосредоточила внимание на ней.

– Можешь представиться, чтобы мы поприветствовали тебя? – жизнерадостным голосом спросила она.

Она даже не умещалась на стуле – жирные складки свешивались по бокам, как вылезающее из кастрюли тесто. С чего им меня приветствовать, и кому какое дело, как меня зовут? Я ничего не сказала, просто молча смотрела на нее.

Она немного подождала и заговорила сама:

– Знакомьтесь, это Элизабет.

Внимание переключилось с меня на следующего человека дальше по кругу. Я отключилась от происходящего. Мне хотелось умереть. Где-то я читала, что после трех дней без воды организм отказывает. Откажет ли мой организм, если перестать есть и пить? Как здорово было бы угаснуть прямо на этом стуле, но, увы, это невозможно. Слишком много медсестер, эти не дадут. Я была уверена, что они поставят мне капельницу и накачают растворами, чтобы не дать умереть. Взглянула на ряд окон, – а если выпрыгнуть? Но нет – окна, конечно, наглухо заперты, ведь это пятый этаж, а какой сумасшедший не сиганет из окна, дай ему такую возможность.

Такие размышления были мне внове, мне никогда раньше не хотелось покончить с собой, даже в голову не приходило, и я всегда пыталась удержать Эмили от подобных попыток. Когда в подростковом возрасте у нее случилась первая депрессия, я подбадривала ее, уверяя, что эта безнадега от всплеска гормонов и что постепенно все пройдет и она снова станет чувствовать себя нормально. А по мере того, как ее депрессия усугублялась и она все больше стремилась к саморазрушению, приходилось еще упорнее поддерживать ее.

«Ну давай же, Эм. Надо бороться. Я знаю, ты сможешь. Мы столько всего пережили, не сдаваться же теперь», – я, наверное, сотни раз повторяла ей это.

Если уговоры не срабатывали, я меняла тактику: начинала перечислять ее достоинства и все хорошее, ради чего стоило жить.

«Подумай, как Далила и Боб тебя любят. Какой удар для них будет тебя потерять. Тебя все любят. И всегда любили. У тебя же дар притягивать к себе людей, вот и пользуйся. Он может пригодиться и для другого, скажем, будешь помогать другим. У тебя наверняка получится, ведь ты сама знаешь, что они пережили».

Ну а потом, когда слов больше не оставалось, обнимала ее и держала, пока отчаяние не отступало. Я никогда не сдавалась и не позволяла сдаваться ей. Но что толку – в итоге я так и не смогла сохранить ей жизнь.

Мы с Эмили всегда опирались друг на друга. Моей целью в жизни было заботиться о ней и оберегать ее. С самого начала. Я первой шла играть с дорогими друзьями, а когда Эмили боялась участвовать в этих играх – играла вместо нее. Когда мать набрасывалась на нас с проволочной вешалкой, я вставала перед Эмили и, если удавалось, принимала на себя бо́льшую часть ударов, а когда не удавалось – страдала. Я поддерживала Эмили, когда у нее не было сил бороться, но и она поддерживала меня, потому что придавала моей жизни смысл. Она определяла мою сущность, писала роль, которую я должна была играть.

Все началось с жестокости и равнодушия матери, но это переросло в нечто большее. В детстве, запертые у себя в комнате, мы играли, по очереди изображая больную дочь и заботливую маму, но постепенно для меня это перестало быть игрой. В итоге больной оказалась она, и забота о ней стала моей жизнью. В старших классах она постоянно резала себя, а я помогала ей обрабатывать раны. Когда злые девчонки в школе дразнили ее за плохие оценки или за то, что целовалась с малознакомым парнем, я вступалась за нее. Я мастерски выискивала их слабые места и заставляла стыдиться своего поведения, отвлекая внимание от Эмили. Вместе мы были несокрушимы. Я не представляла, как существовать без нее. Но вот она покончила с собой – и жизнь для меня потеряла смысл.

Эмили столько раз пыталась совершить самоубийство, что я сбилась со счета, но я никогда не воспринимала эти попытки как реальную угрозу. Для меня они были отчаянным криком о помощи, потому что она всегда рассчитывала время так, чтобы я успела вовремя найти ее, или выкидывала что-нибудь безумное у меня на глазах, зная, что ее остановят. Я не сомневалась, что и в этот раз она рассчитывала на мое вмешательство.

Сколько я проспала? Что, если бы я проснулась на пять минут раньше? Была ли она еще жива? Закончилось бы все как всегда? Что, если бы я пошла к ней, а не осталась на диване? Эти вопросы терзали меня. Мне хотелось только одного – умереть, и я гадала, удавалось ли кому-нибудь всерьез покончить с собой в психушке. Меня чуть не пробил смех от абсурдности этих мыслей. Надо любой ценой выбраться отсюда, оставаться немыслимо. Вчера доктор Ларсон сказал, что мне нужно находиться в безопасном месте, пока я не осмыслю ситуацию. Но если «осмыслить» означало смириться с потерей Эмили, то я не выйду отсюда никогда.

Вокруг началось движение – странное собрание закончилось, круг стульев распался, и люди разбрелись по комнате. Живые, настоящие люди, у каждого свой голос и своя история. Что привело их сюда, в этот запертый мирок?

Некоторые уселись в кресла у окна и уставились туда, будто снаружи происходило нечто очень интересное, чего никак нельзя было пропустить. В углу в старом деревянном кресле-качалке одиноко смотрел в окно мужчина. Глаза его остекленели, кажется, он даже не мигал. В середине комнаты три женщины играли в карты: все трое причесанные и накрашенные. У одной из рубашки с низким вырезом едва не вываливалась грудь. Они оживленно жестикулировали и нарочито громко смеялись, словно собрались перекинуться в картишки у кого-то в гостиной в пятницу вечером. Судя по всему, им было очень весело.

В противоположном углу в обычном кресле раскачивалась старуха. Она прядь за прядью выдергивала волосы и складывала их аккуратной кучкой на коленях. При этом она даже не морщилась.

На коричневом диване сидели лицом к лицу двое мужчин – белый и черный. С первого взгляда казалось, что они ведут горячий спор, потому что оба размахивали руками и указывали куда-то. Только приглядевшись, я поняла, что они даже не смотрят друг на друга – каждый говорил сам с собой.

– Жуть, правда?

Рядом со мной сидела девушка. Вид у нее был нездоровый – не психически, как наверняка у меня, а физически. Она больше походила на пациентку онкологии, чем психиатрии: скулы выпирали сквозь тонкую бледную кожу, под которой голубели вены, волосы редкие, и странный темный пушок на лице. Ее мешковатая фуфайка с капюшоном и джинсы казались пустыми, будто голова была просто вешалкой.

– Да уж, странновато, – откликнулась я.

– Роза. Ненавижу свое имя. Не очень-то мне подходит. Розы ведь красивые. Элегантные. – Она фыркнула. – Не то что я.

– Элизабет.

Она смерила меня взглядом.

– Не похожа ты на Элизабет.

Я не ответила, но она, похоже, и не ждала ответа.

– Первый раз здесь? – спросила она.

Неужели здесь бывают по нескольку раз?

– Ага.

– Я в четвертый, – бросила она.

– О. Надо же. И что, давно здесь?

Она закатила глаза.

– Четыре недели и два дня.

– Они так долго здесь держат?

– Меня – да, – рассмеялась она. – Пока не наберу вес. Еще пять фунтов. Охренеть, правда? Чтобы выйти отсюда, нужно разжиреть как свинья.

Я снова глянула на нее – в ней не больше девяноста фунтов. У нее было тело девочки и лицо древней старухи.

– А тебя за что? – спросила она.

– Попытка самоубийства.

Странно было произносить и слышать эти слова, но следовало привыкнуть. Это была правда.

– О. – Она улыбнулась и небрежно махнула рукой, словно это был какой-то пустяк. – Тогда тебя могут держать только семьдесят два часа. Это автоматический срок в случае попытки суицида.

Семьдесят два часа продержаться можно.

– А что здесь за команда? – спросила я.

– Всякие врачи и так далее. Ты типа сидишь во главе длиннющего стола, а они все задают тебе вопросы. И пялятся на тебя. Ненавижу это. Да все ненавидят. Ужасно неловко. Сколько раз здесь ни побывай – к этому никогда не привыкнешь.

Я ей поверила, потому что она оказалась здесь уже в четвертый раз и наверняка знала, о чем говорила. Полли сидела на алюминиевом стуле за нами, но, похоже, полностью погрузилась в книгу.

– Мне очень нужно отсюда выбраться. Как сделать так, чтобы меня выпустили? – прошептала я, на случай, если у Полли очень тонкий слух.

– Тебе это просто. Просто скажи им, что не собираешься кончать с собой, вот и все. Типа: слушайте, мне было так плохо, так плохо, сделала глупость. Больше такого не повторится.

Я выслушала ее рассказы о предыдущих госпитализациях и о насильном кормлении, которое ей пришлось вытерпеть. Я и сама знала, как это трудно – научиться есть, но не стала ничего говорить.

– Тебе-то что. Суицидников обычно довольно быстро выпускают. Пусть это будут самые длинные трое суток в твоей жизни, но здесь тоже есть способы убивать время.

– Например?

– Например, читать паршивые журнальчики сколько влезет. – Она бросила мне на колени глянцевый журнал и захихикала. – И, поверь мне, будет много веселых сцен, так что не соскучишься. Здесь есть самые настоящие сумасшедшие. Видишь того чувака? – Она указала на парня, который стоял у окна и пялился в пустоту. Я кивнула. – Он не говорит. Типа вообще не говорит. Никогда. Можешь подойти к нему сзади и заорать прямо в ухо – даже не дернется.

Наш с Розой разговор прервал доктор Ларсон – он поманил меня за собой, и мы прошли по коридору в один из кабинетов. Тот оказался маленьким, тесным и практически пустым: голые бледно-синие стены и один стол с двумя стульями по разные стороны. Я села, доктор сел напротив. Это напомнило мне виденные по телевизору комнаты для допросов и совершенно не походило на терапевтический кабинет Лизы. Он сразу перешел к делу:

– Как вы себя сегодня чувствуете?

Я сделала глубокий вдох. Надо держаться.

– Гораздо лучше, чем вчера. Вчера было тяжко, не могла понять, что происходит.

Он участливо кивнул.

– Вспомнили что-нибудь еще о том, что происходило в ту ночь, перед тем как вы попали в больницу?

– Мне казалось, что это я во всем виновата, думаю, просто перенервничала. Вы должны понять, насколько мы с Эмили близки, то есть были близки – я не хотела жить дальше без нее. Вот и психанула. Не обдумывая. Просто хотела умереть вместе с ней.

– Я понимаю, почему у вас могло появиться такое чувство, – сказал он.

Он по-прежнему не сводил с меня глаз, а я так на него и не взглянула. Уперлась взглядом в столешницу прямо перед собой. Мы сидели молча, казалось, целый час. Мне хотелось, чтобы вопросы задавал он. Хоть что-нибудь. Какой-нибудь намек, чтобы сообразить, что надо отвечать. Мне не хотелось начинать говорить, не понимая хотя бы приблизительно, что нужно сказать, – вдруг ляпну что-то не то и он оставит меня здесь надолго? Наконец он прервал молчание:

– Что последнее вы помните об Эмили?

– Ее тело. Я уже вам говорила вчера. Я нашла ее в ванной. Не могу выбросить эту картину из головы, так и стоит перед глазами.

– А что произошло перед этим? Помните?

– Да, мы поссорились из-за моего бойфренда.

– Расскажите о вашем бойфренде.

Я рассказала доктору Ларсону о Томасе и наших с ним отношениях, о том, какой он внимательный, и о настойчивости, которую он проявил вначале, когда звал меня на свидание. Рассказала, как мы начали встречаться и как я скрывала это от Эмили. Как ценила обеденные перерывы вдвоем у него в машине и как иногда пыталась их разнообразить – пекла печенье, приносила в термосе домашний суп или делала сюрприз: украшала машину внутри цветами, чтобы казалось, что у нас пикник. Я не стала пересказывать ему, что Эмили наговорила Томасу, и умолчала про последовавшую за этим ссору. Мозгоправу незачем знать, как больно она мне сделала своими злобными словами. Это было неважно, и мне не хотелось, чтобы он думал о ней плохо.

– Кажется, он вам очень нравится, – заметил он.

– О да, еще как. Отличный парень. Думаю, его поддержка мне очень поможет.

Я мысленно поздравила себя: это звучало так, будто я готова к реабилитации. Даже повторила его же вчерашние слова:

– Это хорошо, когда есть круг поддержки. В лечении очень важно, чтобы было на кого опереться.

Он вытащил из переднего кармана пиджака вчерашний маленький блокнот.

– А что происходит в вашей жизни сейчас?

Я не знала, как ответить на этот вопрос. Что там советовала Роза, как отвечать, чтобы побыстрее выйти отсюда? Я начала, тщательно подбирая слова:

– Думаю, я пережила очень тяжелую потерю. Самую тяжелую в моей жизни. Наверное, для меня это оказалось слишком. Тем более что жизнь у меня… тяжелая. В ту минуту мне просто не хотелось жить дальше. Мне было так тоскливо, и я забыла обо всем хорошем, что у меня есть. Думала только о плохом. – Напоследок я добавила, словно только что пришло в голову: – На самом деле я не хочу умирать.

Я надеялась, что это прозвучало правдоподобно.

Доктор Ларсон по-прежнему смотрел на меня, будто ждал продолжения, но у меня кончились слова.

– Я буду вашим психологом, пока вы находитесь здесь. Понимаю, говорить с совершенно незнакомым человеком – это трудно. Надеюсь, вы рискнете и начнете хоть немного доверять мне, чтобы разделить со мной вашу боль.

Доверять ему я не собиралась, ни в ближайшие семьдесят два часа, ни, если на то пошло, вообще никогда, но кивнула в знак согласия.

– Сразу после обеда у меня встреча с командой. Мы обсудим ваше дальнейшее лечение. Вам важно понимать: вы можете высказывать свои соображения по этому поводу. Вы будете участвовать во всех принимаемых решениях. И хочу, чтобы вы знали: мы все находимся здесь только для того, чтобы помочь вам.

– Спасибо.

Мне показалось, что не поблагодарить было бы невежливо.

– У вас есть ко мне вопросы?

Я покачала головой.

На этом все и закончилось.