Понедельник, поздний вечер.

Я сидел на жёстких нарах, уперев локти в колени и обхватив голову руками. В камере было темно, только узкая полоска серого света пробивалась сквозь зарешеченное окошко под самым потолком. Дверь — железная, с бойницей, забранной частыми прутьями. КПЗ. Камера предварительного заключения.

— Дебил, — сказал я вслух. — Вот дебил. Думал, по понятиям всё будет. По-пацански. А вышла подстава.

Я откинулся спиной к холодной стене и уставился в потолок. Как базарить с современными ментами? Они же теперь полиция. У них теперь не дядя Стёпа с наганом и протоколом на коленке. А ты для них кто? Физрук-алкаш из захолустной школы, который косит под авторитета. Позор.

Я сжал зубами костяшки пальцев и провалился в прошлое, вспоминая, как оказался в КПЗ первый раз.

…1989 год. Мы с Лёхой только начинали подниматься. Ещё н е бригада, просто пацаны, которые поняли, что Союз трещит по швам, а заводы встают. Спортсмены, оставшиеся без спорта. Я тогда ещё даже хромал после травмы (хотя прошло целых три года) , но голова варила, а Лёха — Лёха мог договориться с кем угодно, от профессора до бомжа. Он то меня и тянул в перед и гонял вечерами в спортзале, заставляя разминать колено.

Всё началось с дяди Лёни. Был такой физрук в нашей спортшколе — Леонид Петрович Суханов, мы его звали просто дядя Лёня. Мужик под пятьдесят, сухой, жилистый, с вечно прокуренными пальцами и усталыми глазами. В середине восьмидесятых ему дали орден — «Отличник физической культуры», но когда грянула перестройка и зарплаты перестали платить, его уволили по сокращению. А он не спился и не заныл , а открыл швейный кооператив. Поставил в подвале старого ДК два трофейных «Зингера», нанял трёх тёток, и они начали шить спортивную форму. А ещё он каким-то чудом доставал югославские баскетбольные мячи — дефицит страшный, за один такой мяч м ожно было ползарплаты выложить.

Дядя Лёня пришёл к нам осенью. С ел на ко лченогий стул, закурил папиросу и сказал без п редисловий:

— Пацаны, на меня наехали. Пришли вчера, трое. Сказали: «Дядя, ты тут шьёшь-продаёшь, а крыша у тебя есть? Нет? Тогда плати». Назначили сумму. Я, говорит, им сказал: «Дайте три дня, соберу».

Мы переглянулись. Я ещё к олебался, а Лёха уже загорелся.

— Кто такие? — спросил он.

— Братва с восточного рынка. Крышуют мясные ряды, теперь за спорт взялись. Говорят, у них там какой-то Додик главный.

— Разберёмся, — сказал Лёха. — Только, дядь Лёнь, мы не беспл атно… Туго у нас с деньгами сейчас…

— Само собой, — кивнул физрук.

Мы ударили по рукам.

Готовились три дня. Лёха взял с собой четверых наших — бывших борцов , с которыми мы познакомились, когда они помога ли ставить нам броски . Крепкие ребята, молчаливые. У одного, Валеры, был разряд по самбо, у второго, Гриши, — по дзюдо. Ещё двое — просто здоровые, из тех, кто на стройке арматуру гнул. Я взял кастет. Лёха где-то раздобыл пистолет. «ТТ», воронёный, тяжёлый. Я спросил: «Откуда?» Он ответил: «Не спрашивай, братан. На вс який случай».

Стрелку забили на нейтральной территории — в бывшем спортзале на окраине, который уже год как стоял закрытым. Окна выбиты, пол прогнил, но баскетболь ный щит ещё висел, покосившись.

Мы пришли впятером против семи противников. Их г лавный — Додик, лысоватый, с золотой цепью поверх водолазки — стоял, скрестив руки на груди. Рядом — его «замы», все как на подбор: кожаные куртки, наглые взгляды, у одного под мышкой пистолетная кобура.

— Ну, пацаны, — начал Додик, — давайте без базара. Вы нас знаете, мы вас знаем , все местные . Вопрос прос той: этот кооператор хренов отдаёт нам всю выручку , и мы его не трогаем , платим достойную зарплату, а он ведет выгодные для нас дела. В ас, кстати, тоже тогда не трогаем…

Лёха спокойно, как будто ре чь шла о ценах на картошку, перебил:

— Дядя Лёня под нами. Так что вопрос закрыт. Расходимся

Додик усмехнулся.

— Под вами? Да ты кто такой, щенок? Ты вообщ е в авторитете? Слышь, Косой…

Лёха не дал ему договорить. Он шагнул вперёд, и я увидел, как изменилось его лицо. Таким я видел его только на площадке, в последней четве рти, когда мы вырывали победу…

— Ты меня по кличке назвал, — тихо сказал Лёха . — Значит, знаешь, кто я. Тогда ты должен знать и то, что я не люблю, когда на наших наезжают. Дядя Лёня — наш. Точка.

Додик хотел что-то ответить, но тут вперёд протиснулся один из его «замов» — долговязый парень в спортивной куртке с капюшоно м. Он пристально вгляделся в Гришу , потом в Валеру и вдруг выпалил:

— О, а этих я знаю. Это ж наши клиенты! Слышь, Косой, ты не в курсе, с кем водишься? Эти двое — спортсмены бывшие, мы им «допинг» не раз толкали. Порошочек, который тесты не ловят. В спортшколах сейчас модно. Эликсир чемпионов! — и он грязно заржал.

Я замер. Леха замер. Замерл и все.

— Наркота? — переспросил я медленно, чувствуя, как внутри поднимается холодная, ледяная волна бешенства. — Вы наркоту в спортшколы толкае те? Пацанам? Под видом допинга?

Додик поморщился.

— А ты чё, моралист? Бизнес есть бизнес. Спортсменам надо результат показывать, а на одной гречке далеко не убежишь. Мы помогаем. Поставляем партию товара…

— Сука, — выдохнул Валера. — Сука. Я из-за тв оей дряни друга похоронил. Пашку , помнишь? Гимнаст. Говорили, сердце отказало. А это твой «допинг» его угробил!

Додик открыл было рот, чтобы ответить, но его долговязый зам вдруг метнулся в сторону, выхватывая что-то из-за пазухи. Сверкнул ствол. Грохнул выстрел. Кто стрелял — я не понял. Пуля ударила в стену над головой Валеры, посы палась штукатурка.

Лёха выхватил свой «ТТ», я рванул вперед и выбросил резко руку с кастетом и коротким ударом , без за маха, всадил его в челюсть долговязому. Тот рухнул, выронив пистолет. Валера с Гришей сцепились с остальными. Визг, мат, грохот опрокидываемых скамеек. Додик что-то орал, но его уже ник то не слушал. Лёха открыл стрельбу, кто-то стонал.

Все замерли, когда раздался вой сирен. Кто-то вызвал милицию. Может, местные жители услышали выстрелы, может, сам Додик подсуетился — не знаю. Через мину ту в зал ворвались люди в форме.

Меня повязали. Кастет я заранее закинул в проломленную вентиляционную шахту и потому не сопротивлялся — всё, что мне было нужно, я уже сделал. Лёха и остальные пацаны успели убежать через запасной выход.

В отделении меня допрашивал пожилой следователь.

— Значит, Крестов Сергей Иванович . Тяне т на срок, парень. Массовая драка, труп… Что скажешь?

— Ничего, — ответил я. — Я там просто мимо проход ил, хотел в баскетбол поиграть в заброшенном зале.

Следователь хмыкнул, но экспертизы — по отпечаткам, по смывам с рук на порох, по траекториям пуль — ничего не дали. Выстрелы — из двух стволов, но с чьих именно рук, установить не смогли. Свидетели с улицы путались в показаниях, Додик вообще отказался давать показания, сославшись на «плохую память».

Через пятеро суток меня выпустили. Я вышел из дверей отдела мил иции, жмурясь от яркого солнца. Н овенькая «девятка» тёмно-вишнёвого цвета стояла у тротуара, а на капоте, скрестив руки на груди, сидел Лёха. Он улыбнулся своей белозубой улыбкой, хлопнул меня по плечу и сказал:

— С возвращени ем, братан. Машину обмыть надо.

Я сел в салон. Там уже ждала остальная братва — Валера, Гриша, дядя Лёня. Последний со слезами на глазах жал мне руку и повторял: «Спасибо, Серёга. Век не забуду». Наркоторговцев мы тогда выбили из района капитально. Додик пропал куда-то, растворился…

Я открыл глаза. В голове крутилась одна фраза, как заевшая пластинка: «Порошочек, который тесты не ловят. Порошочек, который тесты не ловят. Порошочек, который…».

И вдруг — вспышка. 1989 год. Долговязый зам Додика. Я вспомнил его руку, которой он потянулся за пазухой. На тыльной стороне ладони, между большим и указательным пальцем, была татуировка. Мелкая, неброская, но я её разглядел. Три точки, расположенные треугольником.

— Твою мать, — выдохнул я. — Тридцать семь лет прошло. А метка та же.

Этим же днём. Утро.

В школу я пришёл раньше обычного. Мысли о трёх точках не отпускали, но сейчас нужно было заняться другими делами. Команда. Соревнования.

На перемене я зашёл к Косареву. Он сидел за столом, подперев щёку кулаком, и смотрел в одну точку. Вид у него был измученный.

— Сергей Алексеич, — начал я, присаживаясь на стул, — расскажи-ка мне про соревнования. Что за лига, какие условия, когда заявляться.

Косарев махнул рукой.

— Да не до соревнований сейчас, Вениамин Львович. У нас сегодня… стрелка эта. Я всю ночь не спал, думал.

— Это не твоя забота, — отрезал я. — Стрелку я сам вывезу. Моя тема, я уже говорил. А соревнования — твоя. Ты директор. Давай, выкладывай.

Он вздохнул, потёр переносицу и начал рассказывать. Из его сбивчивого рассказа я выудил главное: Школьная лига Нижнеобнинска. Шесть команд. Игры по кругу с сентября по октябрь в залах самих школ. Две лучшие команды весной едут на область. Первая игра — уже в эту пятницу, здесь, в нашей третьей школе. Но для допуска нужно выполнить два условия. Первое: до среды подать официальную заявку с составом команды. Второе: наличие единой формы с номерами и указанием номера школы. Фамилии — не обязательно. Номера — обязательно. И школа — «тройка», крупно, на груди или на спине.

— Ясно, — сказал я, поднимаясь. — Будем решать.

— Что решать? — Косарев удивлённо поднял бровь. — У нас команды нет. Формы нет. Заявки нет. Вы о чём?

— Будет, — я взялся за дверную ручку. — И команда, и форма, и заявка. Не ссы, начальник. Прорвёмся.

Я закрыл дверь и вышел в коридор. Косарев смотрел мне вслед с таким выражением лица, словно я только что пообещал ему построить космический корабль из палок и…

Урок у восьмого класса я начал необычно. Восьмые классы, по словам Косарева, тоже допускались к соревнованиям, наравне с девятыми. Я построил их в две шеренги вдоль стены, а сам встал посередине.

— Значит, так, пацаны и девчонки, — начал я. — У нас через четыре дня соревнования. Школьная лига по баскетболу. Первая игра — здесь, в нашей школе. И мы должны выиграть. Но для этого нужна команда. Сейчас будем смотреть, кто на что способен.

В ответ — тишина. А потом — смешки. Один парень, с нагловатым лицом, громко сказал:

— Вениамин Львович, а вы вообще в курсе, что наша школа по баскету на последнем месте уже три года? Мы — позор области.

— Был позор, — спокойно ответил я. — Теперь будет гордость. Или ты боишься проиграть?

— А я вообще не хочу играть, — скрестил руки на груди парень. — Это всё тупо. Вот в WarZone я чемпион, а в баскетболе мне делать нечего.

По классу прокатился смех. Кто-то одобрительно закивал. Кто-то заржал, тыкая пальцем в наглеца.

Я подошёл к нему вплотную и заглянул в глаза.

— Фамилия?

— Сёмин. Можно просто Сёма.

— Ну, смотри, просто Сёма. Ты думаешь, круто в игрульки играть на компьютере? Типа киберспортсмен? Но ты ошибаешься. Крутым ты будешь, когда спортом займёшься. Реальным. Настоящим. А кибер — это так, развлекуха для тех, у кого слабые ноги и жидкая спина. И ещё я тебе вот что скажу. Я видел, как ты на Машку поглядываешь. Вон ту, рыженькую. Видел-видел, не отпирайся.

Класс грохнул. Сёма покраснел до корней волос, уши запылали, как светофоры. Рыженькая Машка на соседней скамейке фыркнула, закатила глаза и громко прошептала подружке: «Ой, да кому он нужен, этот Сёма». Класс снова заржал.

— Видишь? — я наклонился к его уху, но говорил громко, чтобы слышали все. — Она сейчас смеётся над тобой. Потому что ты для неё — мебель. Компьютерный червяк. А будешь спортом заниматься — уже она будет за тобой бегать.

Сёма замер. Лицо его исказилось смесью ярости и обиды. Он резко выхватил из моих рук баскетбольный мяч, бросился к противоположному концу зала и, почти не глядя, швырнул его в корзину откуда-то метра за два до линии трёхочкового, если не дальше. Мяч пролетел по высокой дуге, ударился о щит и с мягким шорохом провалился в сетку.

В зале повисла мёртвая тишина. Только мяч всё ещё подпрыгивал на полу, удаляясь куда-то к шведской стенке.

— Ни хрена себе, — выдохнул кто-то из пацанов.

А Сёма уже бежал к выходу.

— Стоя-а-ать! — рявкнул я, срываясь с места.

Догнал я его уже в коридоре, схватил за плечо и, не слушая возражений, поволок обратно в зал. Класс замер. Я подвёл Сёму к линии трёхочкового броска, сунул ему в руки мяч и отошёл в сторону.

— Повтори.

Сёма шмыгнул носом, посмотрел на меня исподлобья, потом на мяч. Вздохнул. Прицелился. Бросил. Мяч лёг в корзину, даже не задев дужку.

— Ещё, — сказал я и бросил ему следующий мяч, который подобрал с пола.

Бросок. Ещё бросок. Ещё. Из десяти попыток восемь легли в корзину. Один мяч прокатился по дужке и выпал, другой ушёл мимо, но остальные — чисто.

— Та-а-ак, — протянул я. — А теперь отойди вон туда. — я показал на центр площадки.

Сёма отошёл, прицелился и бросил. Мяч, описав высоченную дугу, снова залетел в кольцо. Секунду в зале висела тишина, а потом взорвался шквал голосов: кто-то орал «Да ладно!», кто-то хлопал в ладоши, девчонки переглядывались с круглыми глазами. Машка смотрела на Сёму уже совсем по-другому — с интересом, с удивлением, может, даже с восхищением.

Я поднял руку, требуя тишины.

— Вот видите, — сказал я, обводя взглядом класс. — Ваш одноклассник — уникум. У него рука поставлена так, как у иных мастеров спорта не стоит. И он будет играть за сборную школы.

— Что⁈ — Сёма уставился на меня. — Я? Не буду! Я не умею! Я только кидать могу, я даже мяч вести не умею!

— Научишься. А не научишься — мы с Косаревым тебя отчислим.

— Что⁈ — Сёма поперхнулся. — Вы не имеете права!

— Как дезертира, — отрезал я, но в глазах у меня прыгали смешинки. — В военное время за такое — трибунал. А у нас тут война, Сёма. Спортивная. Так что готовься. Всё, урок окончен. Все свободны. Сёма — останься, поговорим.

Класс, галдя и перешёптываясь, потянулся к выходу. Сёма стоял у скамейки, опустив плечи и глядя в пол. Я подошёл, положил руку ему на плечо.

— Сёма, ты прости, что при всех так. Ты талантливый. Я таких, как ты, за всю жизнь четверых видел. Один из них в сборной Союза играл. Второй в ЦСКА должен был попасть, но из-за друга отказался. Третий… третий — это я сам, но у меня колено порвалось к чертям. А ты — четвёртый. Понимаешь? Я из тебя игрока сделаю. Но для этого ты должен сам захотеть. Не ради Машки. Не ради спора. Ради себя.

Он долго молчал, потом поднял глаза и спросил:

— А вы правда в сборной играли?

— Не в сборной. В молодёжке. Почти попал в ЦСКА. Почти… — я вздохнул. — Но считай, что играл. Давай, приходи сегодня после уроков в спортзал. Будем тренироваться.

Он кивнул и вышел. А я остался в зале один, глядя на корзину, и думал о том, как странно поворачивается жизнь.

После уроков я поплёлся в столовую. Жрать хотелось зверски. В меню было нечто новенькое: «Лагман с соевым мясом» и «Маффин Бум». Я уставился на информационное табло, читая по слогам.

— Лагман… с соевым мясом? — пробормотал я. — Это что, узбекский суп с китайским уклоном? А маффин — это типа кекс, что ли? Бум — это он в желудке взрывается?

Я взял миску с чем-то похожим на лапшу, но странного коричневого цвета, и булку с лимонным запахом. Сел за свободный стол. Отхлебнул лапшу. Вкус был подозрительный — не то мясо, не то трава, не то резина. Я вздохнул, вспоминая гречку с котлетой.

За мой стол, поправив юбку, села Тамара Петровна с подносом, на котором стоял стакан с кефиром.

— Вениамин Львович, — начала она, не тратя время на приветствия, — до меня дошли слухи, что вы собираете баскетбольную команду. Это правда?

— Истинная правда, Тамара Петровна.

— Но позвольте! — она всплеснула руками. — У нас нет формы! Нет инвентаря! Нет заявки! И главное — у нас нет тренера, который хоть что-то понимает в баскетболе!

— Тренер есть, — я ткнул себя пальцем в грудь. — Перед вами.

— Вы? — она смерила меня взглядом, в котором читалось: «Алкоголик, бездельник, недоразумение». — Вы же… простите, вы же физрук!

— Физрук — это и есть тренер, — спокойно ответил я. — В моей… в нашем районе всегда так было.

— Но вы же год не проводили секций! Дети от вас шарахались! Савельев-младший до прошлой недели вообще не знал, что такое разминка!

— Дети меняются, — отрезал я. — Я меняюсь. Всё течёт, всё меняется, как говорил один древний грек. Тамар Петровна, вы не волнуйтесь. Команда будет, форма будет, заявка будет. Дайте срок.

Она хотела что-то возразить, но в этот момент в столовую ввалился Савельев, запыхавшийся и красный. Увидев меня, он рванул к столу и выпалил:

— Вениамин Львович! Я почти собрал команду! Но не хватает трёх человек! Восьмые классы вообще не хотят, девятые тоже нос воротят. Говорят, «это позор, школа на последнем месте, формы нет, тренер… ну, вы сами».

— У меня четверо есть, — спокойно ответил я. — Всех обработал.

— Что значит «обработал»? — подозрительно прищурилась Тамара Петровна.

— Провёл разъяснительную беседу, — я мило улыбнулся. — Исключительно в рамках педагогического процесса. Всё зашибись, Тамар Петровна. Не переживайте. Отвечаю.

Доев лапшу (вернее, сделав вид, что доел, а на самом деле оставив половину в миске), я встал и кивнул Савельеву:

— Пошли в зал. Покажу, что к чему.

В спортзале нас уже ждали. Кузнецов с банкой (пустой), ещё один парень из девятого класса по имени Тоха, и несколько пацанов помладше. Савельев привёл ещё двоих: Витька, шустрого мелкого пацана, и Лёву, здорового, но медлительного, как сонная муха.

— Команда? — я обвёл взглядом эту пёструю компанию.

— Ну… типа того, — ответил Савельев. — Ещё трое обещали подойти.

— Ладно, начнём. Смотрите сюда.

Я взял баскетбольный мяч. Покрутил его в руках. Вспомнил, как учил Палыч нас в молодёжке. Вспомнил, как Лёха, бывало, гонял мяч по залу, не глядя на него, а только на меня — и отдавал пас тогда, когда я меньше всего ждал.

— Значит, так, пацаны, — сказал я, начиная ведение. — Мяч — это ваш друг. Нет, вру. Мяч — это ваш раб. Он должен делать то, что вы хотите. А не наоборот. Смотрите.

Я медленно повёл мяч правой рукой, потом перевёл на левую. Ноги Вениамина слушались плохо, колено ныло, но подсознание помнило всё, что я умел. Я сделал обманное движение, обвёл воображаемого противника и бросил мяч в кольцо. Мяч залетел, хоть и не так чисто, как хотелось бы. Корявенько. Но забито. Мышцы принимали программу действий, хоть тело и сопротивлялось.

Пацаны смотрели на меня с открытыми ртами.

— Вениамин Львович, — прошептал Кузнецов. — Откуда… вы же никогда с нами не занимались. Вы вообще… вы же…

— Некогда объяснять, — отрезал я. — Потом. Сейчас сюда те, кого я обработал. И начнём тренировку.

Дверь спортзала отворилась, и в зал зашёл Сёма. Он был в мятой футболке и старых кроссовках, но в глазах горел решительный огонёк.

— Я пришёл, — тихо сказал парень, глядя в пол.

— Вижу, — ответил я. — Бери мяч. Вон там, в корзине. Покажи, что умеешь.

Сёма взял мяч, начал ведение и тут же споткнулся. Мяч выскочил из-под его ноги и укатился под скамейку. Савельев схватился за голову.

— Вениамин Львович! Это что за подстава⁈ Он же не то что бегать, он ходить с мячом не умеет! Лучше тогда не заявляться, чем с таким составом! Это позор!

Савельев толкнул Сёму в плечо, и тот отшатнулся, готовый снова убежать.

— Стоять, — я поднял руку. — Оба.

Я подошёл к пацанам. Взял мяч, сунул в руки Сёме.

— Покажи.

Сёма вздохнул, отбежал на свою любимую точку, замахнулся и по высокой дуге закинул мяч в корзину. Свист сетки. Второй мяч. Третий. Все три легли как по нотам.

— Теперь ты, Савельев, — я кинул мяч ему. — С той же точки.

Савельев бросил — мяч ударился о дужку и вылетел.

— Это везение! — начал он. — Сёма просто…

Я кивнул Сёме. Тот без лишних слов отбежал к центру площадки и положил мяч в корзину оттуда. Савельев осёкся.

В наступившей тишине у меня в кармане что-то зажужжало. Я не обратил внимания, увлечённый объяснением тактики.

— Итак, Сёма у нас — снайпер. Стоит на дуге, получает пас — кладёт трёху. А вы, остальные, страховать…

— Вениамин Львович! — Кузя показал пальцем на мой карман. — Кажется, у вас телефон.

— Что телефон? — я оглянулся на окно.

— Ну, эта… вибрирует, — пояснил Тоха, давясь смешком.

Я уставился на собственные штаны, словно видел их в первый раз. Точно. Вибрация. В правом кармане. Я сунул руку и вытащил телефон.

— Чёрт. Михалыч.

Я отошёл к окну, принял вызов.

— Слушаю.

— Венёк, — охранник зашептал сдавленно и быстро. — Тут к тебе гость. Амбал какой-то на чёрной тачке. Гендваген, тонированный в ноль. Стоит смотрит. Я ему сказал, что ты занят, а он говорит: «Я подожду». Венёк, ты там поаккуратнее…

Я выглянул в окно. У центрального входа действительно стоял чёрный «Гелендваген» с наглухо тонированными стёклами. Машина выглядела как глыба на фоне серой школьной ограды.

— Ясно, — сказал я негромко. — Значит, пришли прямо сюда. Решили застать врасплох.

Я усмехнулся про себя. Врасплох. Меня. Серёгу Креста.

— Скажи ему, где тренерская, Михалыч. Пусть проходит. Я сейчас подойду.

— Венёк, ты чего? Он здоровый, как бык. Может, полицию?

— Полицию не надо. Моя тема. Всё, бывай.

Я сбросил звонок и повернулся к пацанам. В зале стояла тишина.

— Тренировка окончена, — сказал я. — Завтра в это же время быть всем. Форму постараюсь найти.

— А что случилось? — спросил Савельев, хмурясь.

— Ничего, — я спрятал телефон в карман и направился к двери. — Просто пришли побазарить. По-мужски.

Я вышел в коридор. Идти было больно, колено ныло, но я не хромал. Перед такими гостями хромать нельзя.

В тренерской, за моим столом, уже сидел человек, которого я ждал. Здоровый, зараза, правда — амбал. Увидев меня, он медленно поднялся и протянул руку.

— Ну, здорово, физрук. Побазарим?

Я закрыл за собой дверь. Сердце стучало ровно.

— Побазарим, — сказал я спокойно.