Зал ревел, трибуны скандировали кричалки, которые завела Тамара Петровна, и этот грохот придавал пацанам сил.

Соперник попытался ответить сразу и отыграться. Козырь, капитан второй школы, получил пас и рванул к нашему кольцу, надеясь, что его скорость решит исход. Но Тоха и Витя взяли его в клещи — плотно, жёстко, не давая продохнуть. Козырь заметался, попытался бросить — мяч ударился о щит и ушёл в аут. Свисток. Мяч у третьей школы.

— Вот так! Защита! — заорал я. — Внимательно и плотно!

Следующая атака: Кузя разогнал, отдал Савельеву. Тот, неожиданно для всех, не стал отдавать Сёме. А бросил сам с линии трехочковых, соперники его даже накрывать не стали, а бросились блокировать Борзова-младшего со всех сторон. Я же говорил, что они тупые! Савельев сработал технично. Ноги на ширине плеч. Колени чуть согнуты. Локоть под девяносто градусов. Бросок. Трёха. 34:28.

— Плюс шесть! — взревел кто-то на трибунах, и зал ответил грохотом.

Тренер на скамейке второй школы орал на своих, размахивая руками. Соперник взял тайм-аут. Я собрал пацанов в круг.

— Они поплыли, — сказал я, тяжело дыша. Боль в плече мешала говорить, но я продолжал. — Видите? Они уже не верят. Теперь — дожать. Не расслабляться. Не терять мяч. Каждую атаку доводить до броска. Поняли?

— Поняли! — хором.

— Тогда вперёд.

После тайм-аута вторая школа попыталась контратаковать. Они пошли в прессинг — агрессивно, отчаянно, пытаясь переломить ход игры. Козырь сам повёл мяч, рванулся к нашему кольцу, но Савельев вырос перед ним, как стена. Столкнулись. Судья свистнул — фол в нападении. Мяч у третьей школы. Козырь заорал на судью, получил техническое замечание. Трибуны загудели.

— Спокойно! — я поднял руку. — Не вестись на провокации! Играем свою игру!

Штрафные. Сёма на линии. Первый бросок — чисто. Второй — мимо, но Савельев вырвал подбор и забил с отскока. Два очка. 36:28.

Соперник не сдавался. Они ответили быстрой атакой — Буйвол продавил-таки Кузю и забил из-под кольца. 36:30. Потом Козырь перехватил наш пас и убежал в отрыв — ещё два очка. 36:32. Разрыв сократился до четырёх очков.

— Ничего! — крикнул я. — Своё возьмём!

Сёма получил пас на дуге, но был закрыт. Он не стал бросать, скинул Савельеву. Савельев развернулся, отдал обратно — и Сёма, почти не целясь, бросил. Трёха не зашла, но на подборе снова был Савельев, и он забил с фолом. Штрафной — точно. 39:32.

…До конца третьей четверти оставалось меньше минуты. Соперник попытался атаковать с дальней дистанции, но мяч ударился о дужку. Подбор — наш. Последняя атака: Кузя держал мяч, выжидая время. За три секунды до сирены он отдал пас Сёме, но тот был плотно прикрыт и не смог бросить. Сирена взвыла. Третья четверть закончилась со счётом 43:34. Плюс девять.

Мы ушли на последний перерыв. Я подошёл к скамейке и опустился на стул — впервые за всю игру.

— Последняя четверть, пацаны, — сказал я. — Девять очков преимущества. Это хороший задел, но не повод расслабляться. Соперник будет рвать и метать. Им терять нечего. А нам есть что терять. Поэтому — играем так же. Жёстко. Быстро. Умно. Поняли?

— Поняли, Вениамин Львович.

— Савельев. Ты как? Сил хватит?

— Хватит, — выдохнул Савельев. — Я их дожму.

— Добро. Тогда вперёд. Четвёртая четверть.

Мы вышли на площадку под грохот трибун. Зал уже не просто шумел — он ревел. Кричалки, которые завела Тамара Петровна, не смолкали ни на секунду: «Школа три, три, три — горят огни! Школа три, три, три — мы не одни!» И этот грохот придавал пацанам сил.

Четвёртая четверть началась с атаки соперника. Козырь, понимая, что это их последний шанс, рванул к кольцу как бешеный. Он забил два очка с фолом — Савельев не успел накрыть. Штрафной — чисто. 43:37. Разрыв сократился до шести очков.

В ответ Кузя разогнал атаку, отдал пас Сёме. Тот бросил — мимо. Но Савельев вырвал подбор и забил сверху. 45:37. Трибуны пришли в неистовство.

Соперник снова пошёл в атаку, но Тоха перехватил мяч и отдал Кузе. Кузя — Сёме. Сёма — бросок с дуги. Трёха. 48:37. Плюс одиннадцать.

— Одиннадцать! — заорали трибуны. — Одиннадцать очков!

— Пацаны, вы зе бееееесттт!

— Я в улете разве такое может быть, наша школа побеждает!

Я позволил себе снова усмешку. Потом повернулся к скамейке:

— Лёва. Готов выйти?

Лёва, который весь матч просидел на скамейке, вздрогнул и вскочил:

— Готов!

— Тогда иди. Замени Савельева. Пусть отдохнёт.

Савельев, хромая, ушёл на скамейку, а Лёва выбежал на площадку. Он был медленный, неуклюжий, но старался изо всех сил. Соперник попытался продавить его, но Лёва упёрся и не пустил. Мяч ушёл в аут.

— Молодец, Лёва! — крикнул я. — Вот так и работай!

Вторая школа попыталась вернуться в игру. Козырь забил из-под кольца — 48:39. Потом Буйвол реализовал штрафные — 48:41. Но мы ответили быстро: Кузя разогнал, отдал Сёме, тот бросил трёху — и попал. 51:41. А потом Тоха перехватил мяч и убежал в отрыв — два очка. 53:41. Плюс двенадцать.

Соперник уже выдыхался. Их атаки становились всё более сумбурными, защита трещала по швам. Сёма забил ещё одну трёху — 56:41. Лёва добавил два очка из-под кольца — 58:41. Тоха перехватил пас и забил сверху — впервые в жизни — 60:41.

Последние минуты матча превратились в праздник. Соперник уже не сопротивлялся — они просто ждали финальной сирены. Я выпустил запасных, и они тоже поучаствовали в разгроме: Витя забил штрафной, Лёва поставил заслон, после которого Кузя вывел Сёму на бросок. Трёха — 63:41.

Финальная сирена. На табло горело: 65:43.

Третья школа выиграла. Плюс двадцать два.

Спортзал взорвался. Такого грохота эти стены не слышали никогда. Ученики повскакивали с мест, что-то кричали, обнимались, хлопали в ладоши. Тамара Петровна плакала, не скрываясь, и Алиса, сняв очки, вытирала глаза. Михалыч орал гдето-то снаружи так, что было слышно через весь коридор. Косарев стоял у боковой линии и улыбался, и в его улыбке было что-то от Лёхи Косого — белозубая, наглая, обезоруживающая улыбка. Борзов-старший казалось сейчас разревется. Он замер и восторженно смотрел на своего сына.

Машка прорвалась через толпу к Сёме. Она схватила его за руку, и он, всё ещё мокрый и красный, повернулся к ней. Она встала на цыпочки и, пока никто не видел, быстро поцеловала его в щёку.

— Ты был крутой, — сказала она и тут же отскочила, покраснев до корней волос.

Сёма замер. Потом оглянулся — не видел ли кто. Отец как-то застенчиво отвернулся в этот момент. Никому не отреагировал. Все праздновали.

Я поднялся со скамейки. Колено прострелило болью, и я пошатнулся. Косарев подскочил и подхватил меня под локоть:

— Вениамин Львович! Вам надо сесть.

— Уже сидел, — я вытер пот со лба. — Надо к пацанам.

Я вышел на площадку, хромая, и пацаны, увидев меня, затихли.

— Ну что, команда, — сказал я. — Я вами горжусь. Честно. Без дураков. Вы сегодня сделали то, чего никто от вас не ждал. Вы выиграли. И выиграли красиво. Запомните этот день. Запомните этот счёт. Запомните, как гудели трибуны. Это ваша победа.

Савельев вытер глаза рукавом и хрипло сказал:

— Это наша победа, Вениамин Львович. Ваша и наша.

Праздник катился по коридорам третьей школы, как весенний паводок. Ученики высыпали из спортзала и разбрелись по классам, но об уроках никто уже не думал. В рекреациях стоял гвалт — смех, крики, кто-то стучал по подоконникам, кто-то затянул «Мы — чемпионы» на мотив, который не знал никто, но подхватывали все. В углу, у кабинета музыки, старшеклассники раздобыли гитару и пытались играть что-то героическое.

Тамара Петровна, всё ещё в своём ярком платке, стояла посреди этого хаоса и не делала ни одного замечания. Более того — она улыбалась. Алиса, проходя мимо с охапкой каких-то плакатов, хлопнула её по плечу:

— Ну что, Тамара Петровна, такого мы с вами ещё не видели?

— Такого никто не видел, — ответила завуч. — И знаете, Алиса… Мне кажется, это только начало.

В спортзале я, сидя на скамейке и вытянув больную ногу, принимал поздравления. Пацаны, уже переодевшиеся и немного остывшие, сидели рядом и слушали, как я разбираю игру. Савельев кивал, хотя едва держался на ногах от усталости. Сёма сиял, и синяк на его щеке — он даже не помнил, где поставил его, — казался ему боевым орденом.

Двери спортзала неожиданно отворились, и в зал вошли трое.

Приходько был в форме, при погонах, и двое оперативников за его спиной казались тенями. В зале мгновенно стихло. Капитан обвёл взглядом трибуны, нашёл меня и кивнул:

— Коробков. Надо поговорить.

Я поднялся, опираясь на плечо Савельева. Косарев, сидевший на трибуне, тут же спустился и подошёл.

— Пойдёмте в тренерскую, — сказал я. — Там побазарим.

— Ну пошли, физрук-супермен.

* * *

Приходько сел на продавленный стул, я и Косарев — напротив. Оперативники остались за дверью.

— Ну что, капитан? — спросил я. — Рассказывай.

Приходько достал сигарету, повертел в пальцах, но не закурил — убрал обратно.

— В котельной нашли склад. Четыре тонны. Вы понимаете? Четыре тонны наркоты. Этого хватило бы на всю область на год вперёд.

Я присвистнул. Косарев побледнел.

— Додик мёртв, — продолжал Приходько. — Шрам ранен, задержан. Всю их группу накрыли с поличным в офисах их официальной компании, замы и шестерки Додика уже дают показания. Сеть, которую они строили десять лет, ликвидирована. Мои ребята сейчас прочёсывают оставшиеся точки по наводкам, которые дал Шрам на допросе в больнице, боялся, что мы не отпустим его на операционный стол к врачам…. Он, кстати, запел как соловей. Когда узнал, что Додик мёртв.

— А Додика кто замочил? — спросил я.

Капитан тяжело уставился мне прямо в глаза.

— Я думал, что ты мне это скажешь. — Приходько помолчал и добавил: — Кстати, о Шраме. Он сказал на допросе, что ты не физрук. Что ты — Крест. Что он самолично это слышал, когда валялся с простреленной грудью в котельной. Бредит, наверное. Или нет?

В комнате повисла тишина. Косарев посмотрел на меня. Я посмотрел на Приходько.

— Бредит, — сказал я. — Я Вениамин Львович Коробков. Физрук. Алкоголик в завязке. И вообще — порядочный человек. Меня не было в этой котельной. Мне по затылку позавчера дали и выкинули где-то в лесу за городом, наверное, думали, что подохну. Могу заявление написать.

Приходько усмехнулся.

— Ну-ну. Ладно. Я не затем пришёл. Я пришёл сказать спасибо.

— Что? — я даже привстал.

— Спасибо, — повторил Приходько. — Ты сделал мою работу, физрук. Ты нашёл точку. Ты дал наводку. Ты отвлёк их на себя, пока мы готовили штурм. Если бы не ты, Додик ушёл бы. И эти четыре тонны ушли бы. А теперь часть сгорела, а та часть, что осталась тоже сгорит в печи, и это твоя заслуга.

— Я просто хотел защитить школу, — сказал я.

— И защитил. И знаешь что? — Приходько наклонился вперёд. — В моём рапорте не будет ни слова о том, что заложник сбежал с места операции и поджёг вещдоки. Я напишу, что пожар в котельной начался из-за неосторожного обращения с огнём при задержании. Потому что если я напишу правду, тебя посадят. А ты мне нужен здесь. В школе. С пацанами.

Я молчал. Косарев молчал. Тишина была такая, что слышно было, как в коридоре орут ученики, празднуя победу.

— Спасибо, капитан, — сказал я наконец, потом улыбнулся. — Но меня там не было, в лесу сутки провалялся, посмотри мой затылок разбитый…

— Ну ладно, не было так не было, спасибо так спасибо. — Приходько встал и одёрнул китель. — Кстати, Кротов Денис дал показания. Он сотрудничает со следствием. Ему, скорее всего, дадут условный срок. Я подумал, вам будет интересно.

— Будет, — кивнул я. — Спасибо.

Приходько направился к двери, но остановился на пороге.

— И ещё кое-что. Додик перед смертью успел сделать несколько звонков. Мы отследили номера. Один из них — в областной департамент образования. Не знаю, что он им сказал, но… будьте готовы.

Он вышел. Мы с Косаревым остались вдвоём.

— Что он имел в виду? — спросил Косарев.

— Не знаю, — медленно ответил я. — Но что-то мне подсказывает, что Додик успел нам нагадить напоследок.

* * *

Тамара Петровна и Алиса стояли у окна в учительской и смотрели на хаос, творившийся в школе. Обе молчали, но молчание это было уютным, почти дружеским.

— Знаете, Тамара Петровна, — сказала вдруг Алиса, — я, кажется, начинаю понимать, почему он выбрал эту школу.

— Я тоже, — ответила завуч. — Потому что здесь его место.

В коридоре появился Борзов-старший. Он пробирался сквозь толпу учеников с таким видом, словно шёл на деловую встречу. Увидев Косарева, выходящего из тренерской, он направился к нему.

— Сергей Алексеевич! Я только что от Приходько. Он сказал — победа. Я правильно понимаю?

— Правильно, — кивнул Косарев. — И на площадке, и в котельной.

— Отлично. Тогда у меня предложение. Я хочу сделать спонсорство постоянным. Форма, инвентарь, выезды на соревнования. И зарплата тренеру. Официальная. С премией за первую победу.

Косарев улыбнулся.

— Думаю, Вениамин Львович не откажется.

В этот момент в конце коридора показалась группа людей, которых никто не знал. Их было трое. Женщина в строгом сером костюме, с идеально уложенными волосами и ледяным взглядом, и двое мужчин с портфелями. Они шли через толпу учеников, как ледокол сквозь льдины, — не обращая внимания на праздник, не улыбаясь, не замедляя шаг.

Женщина остановилась перед Косаревым.

— Сергей Алексеевич Косарев? Директор школы номер три?

— Да. А вы…

— Комиссия из областного департамента образования. Моя фамилия Громова. Мы получили сигнал о нарушениях в вашей школе. Нам нужно осмотреть помещения, проверить документы и поговорить с сотрудниками. Начнём с кабинета директора.

Косарев побледнел. Борзов нахмурился. Тамара Петровна, вышедшая из учительской, услышала последние слова и замерла.

— Какие нарушения? — спросил Косарев.

— Разберёмся, — холодно ответила Громова. — Где ваш учитель физкультуры? Коробков Вениамин Львович.

Я, услышав свою фамилию, вышел из тренерской. Всё ещё в мешковатом спортивном костюме Борзова, с пластырем на брови, с синяками на лице. Громова окинула меня взглядом — с головы до ног — и её ледяные глаза сузились.

— Это вы?

— Я. А вы кто?

— Я уже представилась. Пройдёмте в кабинет директора. Все. И завуч тоже.

В кабинете директора было тесно от людей. Громова села за стол Косарева, как будто это был её кабинет. Двое мужчин с портфелями расположились по бокам. Косарев, я и Тамара Петровна стояли напротив.

— Итак, — начала Громова, открывая папку. — Мы получили несколько сигналов. Во-первых, в школе систематически срываются уроки. Сегодня, например, большая часть учеников покинула занятия ради какого-то спортивного мероприятия. Это так?

— Так, — признал Косарев. — Но это был первый раз. И это было исключение.

— Исключения в школе недопустимы, — отрезала Громова. — Во-вторых, у нас есть информация о том, что один из ваших сотрудников имеет поддельный диплом о педагогическом образовании. — Она перевела взгляд на меня. — Вениамин Львович Коробков. Вы ведь физрук?

— Физрук, — подтвердил я.

— Ваш диплом Нижнеобнинского педагогического колледжа, две тысячи двадцать пятого года, вызывает сомнения. Мы проверили списки выпускников…

Я молчал.

— В-третьих, — продолжала Громова, перелистывая страницы, — мы получили информацию о том, что учитель Коробков был замешан в криминальной деятельности. Задержание, полиция, уголовное дело… Это так?

— Дело закрыто за отсутствием состава преступления, — сказал Косарев.

— Это не меняет факта. Школа — это образовательное учреждение, а не филиал криминального мира. Я буду рекомендовать департаменту закрыть вашу школу.

В кабинете повисла тишина. Я посмотрел на Громову. На её серый костюм, на идеальную укладку, на ледяные глаза.

— Вы не закроете школу, — сказал я тихо.

— Что?

— Вы не закроете школу, — повторил я громче. — Потому что эта школа — лучшее, что есть в этом городе. Потому что эти дети сегодня сделали то, чего никто от них не ждал. Потому что они поверили в себя. Потому что мы — команда. А команда не сдаётся.

Громова холодно усмехнулась.

— Красивые слова. Но против документов они не работают. Ваш диплом, Коробков, — поддельный. Ваше поведение — непрофессиональное. Ваша школа — бардак. Я подпишу рекомендацию о закрытии. Решение будет принимать департамент, но моё слово имеет вес.

Она встала, закрыла папку и направилась к выходу. У двери обернулась.

— У вас есть время до конца четверти. Если за это время школа не покажет улучшений — её закроют. А вам, Коробков, я бы советовала уволиться самостоятельно. Так будет проще.

Она вышла. За ней — двое с портфелями. Дверь закрылась.

Косарев опустился на стул и закрыл лицо руками.

Я стоял у окна и смотрел на школьный двор, где всё ещё толпились ученики.

— Додик, — тихо сказал я. — Это он. Успел позвонить.

— Что будем делать? — спросил Косарев.

Я повернулся.

— Будем бороться. У нас есть время. Мы докажем, что эта школа стоит того, чтобы жить.

— А ваш диплом? — тихо спросила Тамара Петровна.

Я усмехнулся:

— Диплом… Что-нибудь придумаем. Я же физрук. Физрук по понятиям.

Конец первой книги.