Двадцать минут назад…

Савельев сидел на скамейке, обхватив голову руками, и молчал. Кузя грыз ноготь, уставившись в одну точку на облупленной стене. Тоха и Витя переглядывались, но не говорили ни слова — словно боялись, что любой звук разрушит что-то хрупкое. Лёва вообще лёг на скамейку, закрыв глаза и натянув полотенце на лицо. Сёма стоял у окна, крутил в руках мяч и смотрел на школьный двор.

Тишина в раздевалке давила. За дверью слышался гул трибун — игра вот-вот начнётся.

— Может, ну его? — Тоха нарушил молчание первым. Голос его дрожал. — Снимемся с игры. Без тренера это всё не то. Мы не готовы.

— Не то? — Савельев поднял голову. Лицо его было красным, глаза воспалёнными — он не спал всю ночь, как и все. — Мы пахали как проклятые! А теперь что? Слиться? Забиться в угол и ныть, что тренера нет?

— Сав, мы не знаем, жив ли он вообще, — тихо сказал Кузя. — Может, пока мы тут сидим, его уже…

— Замолчи! — Сёма резко обернулся от окна. Голос его сорвался на крик. — Он жив! Мой отец сказал — полиция уже на месте, штурм готовят. Он выберется.

В раздевалке повисла пауза. Савельев встал и обвёл всех взглядом, который Крест назвал «взглядом капитана».

— Значит, так, — сказал он. — Слушать сюда. Вениамин Львович бы не хотел, чтобы мы сдались. Он бы сказал: «Вы чего, фраера, носы повесили? Команда! Строиться!» Мы выйдем и будем играть. За него. За школу. Если проиграем — проиграем. Но мы не сдадимся без боя. Поняли?

Пацаны переглянулись и молча начали подниматься. Кузя вздохнул и кивнул. Тоха хлопнул Витьку по плечу. Лёва молча сдёрнул полотенце с лица и сел.

— Сём, ты как? — Савельев подошёл к нему. — Сможешь без него?

Сёма посмотрел на мяч в своих руках. Потом поднял глаза — и в них что-то мелькнуло. То ли страх, то ли решимость.

— Я попробую. Он говорил: пока техники никакой у меня нет задача простая: жду мяч, ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, локоть под девяносто градусов…

— Тогда пошли.

Они вышли из раздевалки — пацаны в новой сине-белой форме с логотипом «Борзов-Фарм» на груди и номерами на спине. Лица мрачные, плечи опущены. Они шли на игру, которую, как им казалось, они уже проиграли.

Спортзал встретил их гулом. Трибуны были заполнены едва на треть — в основном родители, несколько учителей. Тамара Петровна сидела в первом ряду с непривычно ярким платком на плечах и нервно теребила его край. Алиса, пристроившаяся рядом, хмуро смотрела на табло.

Соперник — вторая школа — уже разминался на площадке. Козырь, высокий наглый парень с прыщавым лицом, и его коренастый друг, которого все звали Буйволом за бычью шею, лениво перебрасывались мячом. Увидев третью школу, Козырь усмехнулся и громко, так, чтобы слышали все, сказал:

— О, алкашня приперлась. А где ваш физрук-лошара? Слышал, его менты замели.

Савельев сжал кулаки, но сдержался. Судья дал свисток. Игра началась.

Кузя проиграл вбрасывание — высокий центровой второй школы легко перепрыгнул его. Первая же атака соперника — быстрый проход, пас под кольцо, два очка. Третья школа попыталась ответить: Савельев повёл мяч, запутался в ногах, упал. Потеря. Козырь перехватил, убежал в отрыв и забил сверху. 0:4. Трибуны второй школы взорвались.

…Сёма впервые коснулся мяча только на третьей минуте. Он получил пас от Савельева на дуге, прицелился, бросил — и мяч ударился о дужку. Сёма закусил губу, руки дрожали. «Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, локоть…» — бормотал он, но тело не слушалось.

Соперник подобрал отскок и снова наказал — быстрая атака, ещё два очка. 4:12.

Савельев пытался ставить заслоны, но его просто сносили. Коренастый Буйвол играл грязно — толкался локтями, цеплял за майку, бил по рукам. Судья свистел редко, а когда свистел — показывал в другую сторону. Тоха и Витя в защите не успевали — фланги соперника были слишком быстрыми.

К концу первой четверти счёт был 8:22. Минус четырнадцать.

Очередной аут. Савельев тяжело дышал, пот тёк по лицу. Сёма смотрел в пол, губы дрожали. Кузя закрыл лицо ладонями. Тоха и Витя молчали. Лёва, который вообще редко говорил, выдавил:

— Всё. Это конец.

На трибунах было тихо. Зрителей всё так же мало, и те немногие, что пришли, сидели подавленные. Тамара Петровна прижимала платок к губам. Алиса смотрела на дверь. В углу зала, у самого выхода, стояла Машка. Рыжая девчонка из восьмого «А», в которую был влюблён Сёма. Она смотрела на площадку, прикусив губу, и в глазах её стояли слёзы. Она видела, как Сёма только что в очередной раз промазал и мяч улетел за пределы площадки. Руки парня дрожали.

— Сём, — прошептала она. — Ну давай же…

И в этот момент дверь спортзала с грохотом распахнулась…

* * *

— Таааайм ауууут! — рявкнул я, и мой голос, хриплый и сорванный, перекрыл шум трибун. — Команда! Строиться! Живо!

Всё замерло. Пацаны на площадке остановились и обернулись. Савельев выронил мяч. Сёма оступился и шлепнулся на пятую точку. Кузя открыл рот. А я, прихрамывая, шагнул на площадку.

В зале повисла тишина. А потом всё взорвалось.

— Вениамин Львович! — Савельев первым опомнился и бросился ко мне.

Трибуны загудели. Крики, аплодисменты, кто-то свистел, кто-то орал: «Физрук! Физрук вернулся!» Тамара Петровна вскочила, прижала ладонь ко рту и заплакала, не скрываясь. Машка у дверей смотрела то на меня, то на Сёму.

Я сделал шаг на площадку. Второй. Третий. Хромал, конечно, но шёл.

Пацаны сорвались с мест и встали вокруг меня.

Я взглянул на Савельева.

— Савельев. Как игра?

— Минус четырнадцать, Вениамин Львович, — голос капитана дрожал.

— Это я уже знаю. Не стыдно? Проиграть — это не позор, если ты выложился на сто процентов, значит, соперник был действительно лучше. Повторяю — как игра? Вы выложились на сто процентов?

Савельев уставился молча под ноги.

Я перевел взгляд на Сёму.

— Борзов. Сколько трёхочковых положил?

— Ни одного, — Сёма виновато озирался. — Я мазал. Руки тряслись.

— Понял.

Я обвёл пацанов взглядом. Пауза.

— Значит, так. Я жив. Как видите, немного потрёпанный, но живой. И я сюда не для того припёрся, чтобы смотреть, как вы сливаете игру. Сейчас будет перерыв, осталась одна минута. Просто продержитесь и не пропустите и потом обсудим план.

Пацаны вышли на площадку с горящими глазами. Я видел, как изменилась их осанка — плечи распрямились, подбородки вздёрнулись. Они больше не выглядели как побитые щенки. В них проснулась злость, которую я вдалбливал в них на каждой тренировке, пусть их прошло и не так уж много. Вторая школа попыталась разыграть привычную комбинацию: Козырь повёл мяч, отдал пас Буйволу, и тот попёр на Кузю, рассчитывая продавить его массой, как делал весь первый период. Но Кузя, который только что выглядел растерянным и подавленным, вдруг шагнул навстречу. Резко, уверенно, без тени страха. Он врезался в Буйвола грудью, выставив руки, и тот, не ожидавший такого отпора, пошатнулся, потерял равновесие и рухнул на паркет.

Судья свистнул.

— Фол! Номер девятый, блокировка!

Я вспыхнул. Чистый приём! Я схватил со скамейки бутылку воды и с размаху швырнул её об пол. Крышка отлетела, вода брызнула во все стороны, по полу растеклась лужа.

— Ты что творишь, судья⁈ — рявкнул я. — Он стоял! Этот фраер сам в него врезался!

Но судья уже показывал на линию штрафного. Буйвол, кряхтя, поднялся с пола и пошёл пробивать. Вид у него был растерянный — он явно не ожидал, что кто-то в команде аутсайдеров может встретить его так жёстко.

На трибунах зашевелились. Тамара Петровна, увидев, как я швырнул бутылку, вскочила и закричала:

— Судью на мыло!

Это было настолько неожиданно — завуч, которая неделю назад требовала меня уволить, кричит «судью на мыло», — что я на секунду опешил. Алиса, сидевшая рядом с ней, расхохоталась и поддержала:

— Позоооор!

И тут с угла, от дверей, раздался пронзительный писклявый крик. Машка, которая весь матч стояла молча, прижав руки к груди, неожиданно взвизгнула на весь зал:

— Буйвол — бревно! У него ноги деревянные!

Трибуны грохнули. Кто-то заржал, кто-то захлопал. Буйвол, который уже стоял на линии штрафного, вздрогнул от этого крика и покосился на трибуны. Я видел, как дрогнула его рука.

Он бросил. Мяч ударился о дужку и отскочил в сторону.

— Мазила! — заорали с трибун хором, и этот крик подхватили даже те, кто до этого молчал.

Буйвол зло сплюнул на паркет. Судья свистнул — второе пробитие. Он снова прицелился. На этот раз он бросал дольше, тщательнее, но руки у него уже тряслись. Мяч взлетел высоко и прошёл значительно выше кольца — даже щита не задел.

— Ма-зи-ла! Ма-зи-ла! — заскандировали трибуны. Тамара Петровна махала платком, Алиса хлопала в ладоши. Машка, раскрасневшаяся и довольная, кричала что-то ещё, но я уже не разбирал слов.

Свисток. Счёт остался прежним. Минус четырнадцать к концу первой четверти.

Я выдохнул. Пронесло. Теперь — перерыв. У меня было немного времени, чтобы превратить разрозненную кучку перепуганных пацанов снова в команду.

Я выстроил их в тесный круг возле скамейки. Все, как на тренировках, сложили руки ладонь на ладонь. Я положил свою ладонь сверху — грязную, в ссадинах и запёкшейся крови. Пацаны молча смотрели на неё.

— Слушайте сюда, — начал я тихо, и этот тихий голос подействовал сильнее любого крика. — Вы сейчас думаете: всё, слили, минус четырнадцать, это конец. А я вам скажу: это не конец. Это только начало. Четырнадцать очков — это семь атак. Семь. Вы слышите? Семь раз забить — и счёт равный. А у нас впереди три четверти. Тридцать минут. За тридцать минут можно не то что четырнадцать отыграть — можно сорок накидать, если играть правильно.

Я перевёл дух. Плечо, задетое пулей Шрама, пульсировало, рёбра ныли… Но я держался. Нельзя было показывать слабость.

— Теперь тактика. Первое: Сёма. Ты снайпер. Ты перемещаешься на дуге, напрягая их защиту. и ждёшь пас. Больше ничего не делаешь. Не водишь, не лезешь под кольцо — только бросаешь. Твоя трёха — это наше главное оружие. Забудь про первые промахи. Забудь про дрожь в руках. Когда я играл в молодёжке, мой тренер Палыч говорил: «Бросок идёт от ног, через корпус, в кисть». Ты это умеешь. Делай.

Сёма кивнул, и в его глазах замелькали искры.

— Второе: Савельев. Ты — центровой. Подбор, заслон, пас. Не лезь в проходы, не пытайся забивать из-под двоих — тебя задавят. Твоя задача — страховать Сёму и отдавать ему мяч. Понял?

— Понял.

— Третье: Кузя. Ты — разыгрывающий. Вести мяч, разгонять атаку, искать открытого. Если видишь Сёму на дуге — пас ему. Если Сёма закрыт — пас Савельеву. Если все закрыты — бросай сам. Но быстро. Без возни и соплей, решение принимаешь мгновенно, как только поднял голову и оценил обстановку. Нужен темп! Темп-темп-темп, это всех касается!

— Понял, Вениамин Львович.

— Четвёртое: для всех. Защита. Ваши визави из второй школы — быстрые, наглые, но тупые как валенки. Они играют в одно касание. Если вы накроете их в первые две секунды атаки, они потеряются. Держите их плотно. Не давайте дышать. Фолите, если надо, — но в меру.

— Поняли.

— И пятое, самое главное. — Я обвёл всех взглядом. — Вы — команда. Не кучка одиночек, а команда. Школа номер три. Третья школа. Когда меня били в котельной, когда я сидел в подвале и думал, что уже не выйду, я думал о вас. Я думал: «Только бы пацаны не подвели. Только бы они играли. Не испугались бы и вышли на игру». Вы вышли без меня. Вы — команда! КОМАНДА! Вы будете драться за каждый мяч, как будто от этого зависит ваша жизнь. Потому что от этого зависит ваша жизнь. Не в прямом смысле — но близко к тому. Всё. Вопросы?

Тишина. Пацаны смотрели на меня и молчали. Савельев вытер глаза рукавом. Кузя решительно кивнул.

— Тогда пошли. Вторую четверть начинаем с чистого листа. Счёт ноль-ноль. Поняли?

— Поняли! — хором.

— Не слышу! Команда школы номер три — к бою!

— К БОЮ! — рявкнул Савельев, и пацаны, взревев, несколько раз взмахнули сцепленными руками и вылетели на площадку.

Судья дал свисток. Вторая четверть началась. И всё изменилось.

Кузя повёл мяч — уверенно, без дрожи. Обвёл одного защитника. Второго. Увидел Сёму на дуге. Пас. Сёма поймал, выдохнул — ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, локоть под девяносто градусов — и бросил. Мяч описал высокую дугу и с мягким шелестом провалился в сетку. Три очка. 11:22.

Я заорал с боковой линии, хлопая в ладоши:

— Красава, Сёма! Ещё!

Соперник попытался ответить, но Тоха и Витя в защите сработали как звери — перехватили мяч, отдали Кузе, тот — Сёме. Ещё одна трёха. 14:22. Трибуны, которые только что были подавлены, начали оживать. Тамара Петровна вскочила и закричала: «Давай! Давай, Сёма!» Алиса рядом с ней хлопала в ладоши. Михалыч, прибежавший в спортзал, орал: «Дави их, пацаны!»

Савельев на подборе был бесподобен — он вырывал мячи, как голодный пёс кость. Заслон — Сёме на дугу. Пас — и Сёма снова бросает. Немного правее. Мяч отлетает от щита. Кузя подбирает, пас Савельеву. Тот выпрыгивает и вколачивает мяч в корзину! 16:22!

Вторая школа растерянно озирается, вводят мяч в игру. Кузя врывается откуда-то. Перехват, мчится к щиту, его опрокидывают. Очень грубо и жестко. Судья неохотно дает фол. Первый бросок мимо, второй — чисто в корзину по дуге! 17:22. Минус пять.

Козырь на скамейке соперника орал на своих, размахивал руками, но в их глазах уже плескалась паника. Они не ожидали такого. Третья школа, вечный аутсайдер, играла как команда, которая верит в себя.

…Последняя атака второй четверти. Кузя разогнал, отдал пас Савельеву под кольцо. Тот, неожиданно для всех, развернулся и забил от щита — два очка. Сирена взвыла, возвещая конец четверти. На табло горело: 28:28.

Равный счёт.

Пацаны, мокрые и счастливые, повалили на скамейку. Савельев схватил Сёму в охапку и заорал ему в ухо: «Ты сделал это! Ты сделал!».

— В раздевалку, — скомандовал я. — Перевести дух и выслушать установку.

* * *

В коридорах школы в это время творилось невообразимое.

Машка вылетела из спортзала, как пробка из бутылки. Юбка в клетку развевалась, рыжие волосы выбились из хвоста, глаза горели. Она неслась по пустому коридору, размахивая руками, и ворвалась в первое же крыло, где шли уроки.

— Там наши отыгрались! — закричала она, распахивая дверь в кабинет математики. — Минус четырнадцать было, а теперь равный счёт! Пошли все туда! Им нужна поддержка!

Математичка, сухая старуха с пучком на затылке, обернулась и уставилась на неё поверх очков:

— Звонка не было! Как ты смеешь…

— Да к чёрту звонок! — крикнул кто-то с задней парты, и класс вскочил.

— Сидеть! — рявкнула математичка. — У нас контрольная!

Но её уже не слушали. Ученики повалили к дверям, и в проёме возникла Тамара Петровна. Завуч, запыхавшись, только что обошла всё школьное крыло и теперь стояла, перегородив проход. Математичка обрадовалась:

— Тамара Петровна! Хоть вы им скажите!

Завуч обвела взглядом толпу учеников, которые замерли перед ней, как перед невидимой стеной. Потом посмотрела на математичку. Потом на Машку, которая стояла с горящими глазами и прижатыми к груди кулачками. И вдруг выпрямилась во весь свой небольшой рост и сказала громко, чтобы услышал каждый:

— Пусть идут.

— Что⁈ — математичка поперхнулась.

— Пусть идут, Зинаида Григорьевна. Там сейчас решается судьба школы. Если вы этого не понимаете — я вам сочувствую.

И, развернувшись на каблуках, она сама повела толпу к спортзалу. Математичка осталась стоять в дверях класса, беззвучно открывая и закрывая рот.

Алиса тем временем срывала уроки в другом крыле. Она врывалась в классы — англичанка с оксфордским дипломом, которая ещё неделю назад смотрела на всех с лёгким презрением, — и кричала:

— Там наши выигрывают! Вторая половина через десять минут! Бросайте всё и идите в спортзал! Это приказ! Ну, не приказ, но очень надо!

Из кабинетов выходили ученики, которые никогда не интересовались баскетболом. Выходили тихони и хулиганы, отличники и двоечники, старшеклассники и мелкие пятые классы. Шли, потому что такого не было никогда — чтобы школа номер три, вечный аутсайдер, позор области, играла на равных с сильным соперником.

Через десять минут спортзал был забит до отказа. Мест на скамейках не хватало — ученики стояли вдоль стен, сидели на подоконниках, гроздьями висели на шведской стенке. Учителя жались в углу, но их лица сияли.

* * *

Пацаны вышли из раздевалки на вторую половину и замерли

— Ничего себе, — выдохнул Савельев. — Это всё… за нас?

— За нас, — ответил я, стоя у скамейки. — Видите, что бывает, когда команда играет сердцем? Идем вперед! Пошли-пошли-пошли!..

Команда резво выбежала в центр. И в этот момент Тамара Петровна поднялась со своего места в первом ряду. Алиса, заметив это, тоже встала.

Тамара Петровна набрала воздух в грудь и рявкнула на весь зал — да так, что перекрыла гул трибун:

— ФИЗРУК СКАЗАЛ — ИДЁМ ВПЕРЁД!

Зал замер на секунду. А потом, словно по команде, сотни глоток подхватили:

— ТРЕТЬЯ ШКОЛА ВСЕХ ПОРВЁТ!

У Сёмы по спине побежали мурашки. Савельев почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. Кузя оглянулся на трибуны и не поверил своим глазам.

Грохот стоял такой, что стёкла дрожали. Я стоял у боковой линии, опираясь на спинку стула, и смотрел на это — на пацанов, на которых только что обрушилась волна поддержки, на трибуны, которые ревели как единый организм, на Тамару Петровну и Алису, которые дирижировали залом. И усмехнулся — криво, разбитыми губами.

Сёма нашёл глазами Машку. Она стояла в первом ряду, у самой боковой линии, и кричала вместе со всеми. Их взгляды встретились, и она вдруг улыбнулась — ему одному. Он покраснел, но не отвёл глаз.

Судья дал свисток. Мяч взлетел в воздух. Третья четверть началась.

Савельев выиграл вбрасывание и отбил мяч Кузе. Тот разогнал атаку — быстро, уверенно, без тени сомнения. Сёма уже был на дуге, ждал пас. И когда мяч пришёл к нему, он уже не думал о ногах и локтях. Он просто бросил.

Мяч провалился в сетку, и зал взорвался с новой силой. 31:28. Третья школа вышла вперёд.