Демьян
Она сидит в углу дивана, сжимая в руках пластиковый стаканчик с чем-то розовым и сладким — пятый за последний час. Перебарщивает, а подружка за ней совсем не следит. Щёки, шея у Сони бесстыже горят. Я вижу это даже отсюда, из своего наблюдательного пункта у стойки с напитками и такими нетрезвыми девками, пытающихся посильнее выгнуться, чтобы продемонстрировать зад и сиськи. Вижу, как Софушка смеётся, запрокидывая голову, как поправляет выбившуюся прядь, как подтягивает этот чёртов лиф от платья, который слишком часто спадает, слишком обтягивающий, слишком… обращает внимание на ее виды…
Я сжимаю кулаки до хруста.
Вырядилась как прошмандень, — проносится в голове. Казалось бы, обычное платье. Ничего вызывающего. Ничего особенного. Но на ней, на её ахуенной фигуре это выглядит так, будто она демонстративно разделась при всех. Каждый мускул её тела, каждый изгиб — всё это я знаю наизусть. Я помню, как мои губы скользили по её ключицам. Как мои пальцы сжимали её бёдра. Как она стонала, когда я вводил в неё палец за пальцем, пока языком теребил клитор. В полудреме она полностью была в моей власти, без остатка.
Но наяву Хорошева меня терпеть не может.
— Грех, ты оглох? — ко мне подлетает Витек с двумя бутылками пива. — Я тебе уже третий раз говорю: пойдём на улицу, там народ костёр жжёт.
— Иди без меня.
— Гляньте-ка на него, — Витек прослеживает мой взгляд и усмехается. — Опять на Хорошеву уставился? Ты бы уже признался ей, что ли. Сколько можно? Не маленький мальчик.
— Я не уставился.
— Ага. — Витя делает глоток. — Ты на неё смотришь так, будто собираешься съесть.
Я молчу. Витек — мой лучший друг, он знает про моё… увлечение. Но даже Виктор не знает всего. Не знает про её сны. Не знает про то, как я прихожу к ней глубокой ночью и увожу из дома, а Софья податливо выходит сама в состоянии лунатизма. Не знает, что я — тот самый фолловер, который пишет ей эти любопытные комментарии и сообщения. И уж точно не знает, что именно я — тот мужик в маске, который отлизывал её киску.
Догадалась ли, что это был я? Она догадалась, что аноним, насильник в маске, и парень из парка — связаны? Её последнее сообщение перед тем, как я перестал отвечать: «Ты Греховный?» Я не ответил. Слился. Потому что если она узнает — всё. Конец. Она не простит. Не простит ни снов, ни сообщений, ни того, что я следил за ней. Что видел, как она кончает под дубом. Что сам довёл её до этого.
— Я пойду, — говорю я Витьку и толкаюсь от стойки.
— Куда?
— Подышать.
Я выхожу на крыльцо, но не могу уйти. Потому что знаю: если сейчас уйду, она останется здесь. В этом платье. С этими щечками. С этой хмельной улыбкой, которую дарит всем, кроме меня. Сука.
Впервые я увидел её четыре года назад. Мне было девятнадцать, я был худым, белобрысым пацаном без единой татуировки, с вечно взлохмаченными волосами, ещё незнающим, как именно стоит стричься и, что темный цвет волос мне подходит больше. Летом меня отправили работать вожатым в студенческий лагерь — что-то вроде подработки между курсами. И там, в отряде младших школьников, она и появилась перед моими глазами.
Соня Хорошева. Пятнадцать лет. Пигалица с косичками и вечно вздёрнутым носом, считающая, что она выше всех на голову в своей выдуманной воспаленным мозгом подростковой иерархии. Она была тихой, правильной, всегда с книжкой, всегда в стороне от остальных. Я должен был за ней присматривать, как за всеми. Но вместо этого я тупо начал… залипать.
Хорошева вечно писала свои истории. Сидела на скамейке под липой и строчила в тетрадку, невинно покусывая колпачок ручки. Я подкрадывался сзади, пытался заглянуть через плечо — она закрывалась ладонями, краснела до корней волос и шипела:
— Демьян! Отойди, это личное!
— А что там? Любовный роман?
— Не твоё дело!
Я дразнил её. Она злилась. Это было забавно — выводить её из себя, наблюдать, как Соня закипает, как розовеют её щёки, как сверкают гневом и обидой глаза. А потом, ночью, я лежал в своей кровати и думал о ней. О том, что она искусно пишет. О том, что у неё внутри. И не мог заснуть.
В конце смены Хорошева подарила мне открытку. Сделанную своими руками. На ней были нарисованы цветы и аккуратным почерком синей ручкой написано: «
Спасибо, Демьян, за смену! Ты был самым лучшим вожатым!
« Тогда я ещё не знал, что она из вежливости подарила всем старшим такие памятные вещички. Я храню открытку до сих пор. В конверте, под матрасом.
Потом она уехала. А я остался. Поступил на физкультурный, набил тату, нарастил мышцы, сменил образ. Стал тем, кого она теперь называет «тупым качком-быдлом». Через три года мы встретились снова — в универе, на журфаке. Теперь она меня не узнала. А я узнал её сразу. С первого взгляда. С первого её слова, когда она толкнула меня в коридоре и сказала: «Че, широкий?». Те же глаза. Тот же вздёрнутый нос. Те же щёки, которые розовеют, когда она злится. И я снова начал её дразнить. Потому что это было единственное, что я умел. Потому что если бы я сказал ей правду — что помню каждую её улыбку, каждую историю, которую она писала под липой, что храню её открытку, что хочу её так, что каждую ночь вижу во сне, — она бы посмотрела на меня с отвращением. Или с жалостью.
Лучше ненависть, чем жалость.
Я курю на крыльце, когда из дома выходит Вадим. Мой кореш с зала. Тоже качок, но в отличие от меня — бабник, каких поискать. Он поправляет футболку и ухмыляется.
— Грех, ты чего сбежал? Там такие тёлки!
— Не интересно.
— А вот Хорошева, например, — он закуривает рядом, — сегодня очень даже ничего. С такой бы я…
— Завали, — рычу я, мыском кроссовка продавливая бычок у мусорки.
— О, как, — Вадим поднимает руки. — Твоя, твоя она. Не трогаю.
— Она не моя, блять.
В том то и вся проблема.
— Ну да, ну да. — Вадим, разминая шею, выпускает дым. — Тогда чего ты на неё смотришь, как пёс на сосиску?
Я не отвечаю. Встаю с крыльца, отряхнувшись.
— Ладно, пойду я, — говорит Вадим. — Там девчонки заждались.
Он уходит в дом, а я остаюсь. Стою, смотрю на звёзды, пытаюсь успокоиться. Не получается. В горле кипят не высказанные товарищу слова. Когда я возвращаюсь в гостиную, Соня уже не одна. Она сидит на диване, и рядом с ней — Вадим, конечно же. Гандонище. Он что-то шепчет ей на ушко, она смеётся, кладёт руку ему на плечо. Я вижу, как Соня пьяна — слишком громко смеётся, слишком близко наклоняется.
У меня в груди закипает что-то тёмное, тяжёлое. Я подхожу ближе. Останавливаюсь за спинкой дивана, вслушиваюсь.
— Вадим, я вот думаю, — говорит она, и в её голосе сквозит пьяная откровенность, — а может, ты меня насиловал? Больно ты похож на него. Может, это ты?
Я замираю. Она даже бухая ведет свое жалкое расследование, не замечая очевидного кандидата на её задницу перед глазами! Да ну нахуй! Я похож на него?! У неё помимо сна, ещё и со зрением проблемы?!
— Сонечка, — Вадим усмехается, с самодовольной улыбкой откидываясь на спинку, — я тебя пока не насиловал, зайка. Я вообще не люблю принуждение. Мне нравится, когда девушки сами на меня лезут…
— А что, если я хочу, чтобы меня насиловали? — она наклоняется ближе, и у меня перед глазами всё плывёт. — В хорошем смысле? По-доброму.
— По-доброму это не насилие, это…
— А ты бы смог? — перебивает Хорошева. — Ну, чтобы я не знала, кто это? Чтобы пришёл ночью, в маске, и…
— Сонечка, — Вадим накрывает её руку своей, и я вижу, как его пальцы сжимают её запястье. — Ты пьяна. Давай я лучше провожу тебя домой?
— Не хочу домой! Мне надо протрезветь… Отец вернулся с командировки, и если он увидит меня в таком виде, то… — она откидывается назад, ударяясь затылком о спинку дивана.
Соня не договаривает. Я слышу, как её голос ломается, и это последняя капля. Я выхожу из-за спинки, хватаю её за локоть. Дёргаю на себя так, что она вскрикивает.
— А я вот люблю принуждение, мелкая, — говорю, глядя ей в глаза. — И сейчас я приказываю тебе валить домой нахуй! Сейчас же, блять!
Она таращится на меня. В её глазах — пьяное удивление, гнев, что-то ещё. Что-то, что я не могу разобрать.
— Хули ты ко мне причипился как банный лист к заднице, Демьян? — она вырывает руку, и её лицо искажается злостью. — Свали, у меня тут секс по согласию намечается!
Вадим громко развилисто смеётся.
— Грех, ты чего? — он смотрит на меня с усмешкой. — Мы же просто разговаривали.
— Разговаривали, — цежу я. — Я слышал.
— И что такого? — Вадим встаёт, оказывается почти вровень со мной. — Девушка хочет поговорить, а я не против.
— Она пьяна.
— А ты её папуля?
— Я…
Я не знаю, что сказать. Потому что я не её папа. Не её парень. Не её друг. Я вообще никто для неё. Просто придурок с другого факультета, который бесит её с первого курса.
— Демьян, — Соня поднимается с дивана, шатаясь. — Ты… ты вообще кто такой, чтобы мной командовать?
— Тот, кто видит, что ты сейчас совершаешь конченную глупость.
— Глупость? — она смеётся. — А ты, значит, умный? Ты, который… который…
— Который что? — спрашиваю тихо, не отпуская.
— Ничего, — она резко отворачивается, выдергивает руку. — Пойду я. Правда, домой пойду.
— Давай я провожу, — говорит Вадим.
— Не надо. — Она хватает со стула свое пальто. — Сама дойду.
Она идёт к выходу, шатаясь, задевая плечом дверной косяк. Я смотрю ей вслед и чувствую, как что-то во мне разрывается. Душит и ломает мне голову. Конченная малявка!
— Грех, — Вадим хлопает меня по плечу. — Ты че так взбесился? Девка пьяная, несёт чушь, а ты…
— Заткнись, — говорю я и иду за ней.
На крыльце я догоняю её. Она уже спускается по ступенькам, на ходу натягивая куртку.
— Соня, стой!
— Отвали.
— Стой, кому говорю, шельма!
Она оборачивается. В свете фонаря я вижу её лицо — раскрасневшееся, с размазанной тушью под глазами. Софья плакала.
— Чего тебе? — девушка смотрит на меня с вызовом. — Пришёл добить? Скажешь, какая я дура? Или что я сама напросилась?
— Я провожу тебя.
— Не надо.
— Я сказал — провожу.
— А я сказала — отвали!
Она разворачивается и идёт прочь, спотыкаясь на каждом шагу на своих шпильках. Я иду следом, держась в двух шагах. Хорошева петляет между лужами, что-то бормочет себе под нос. Я слышу только обрывки:
— Все мужики… козлы… ты тоже… придурок с серьгой… думаешь, что можешь командовать…
— Я вообще-то всё слышу, — говорю я.
— А я и хочу, чтобы ты слышал! — Соня резко останавливается, поворачивается ко мне. — Что ты вообще о себе думаешь, Греховный? Что ты можешь указывать мне, что делать? Кем ты себя возомнил?
— Тем, кто не хочет, чтобы ты надралась в хлам и раздвинула ноги перед первым встречным.
— Перед Вадимом? — девушка усмехается. — А что, он хотя бы нормальный. Не то что ты. Не перед тобой же мне ноги раздвигать.
— Нормальный?! — я чувствую, как во мне закипает злость. — Ты его знаешь неделю. Ты в курсах, что он переспал со всеми бабами на нашем курсе.
— Ну и что? — она вздёргивает подбородок. — Зато он меня хотя бы заметил. В отличие от некоторых.
— На что ты намекаешь, бестолочь? Я тебя не замечаю, хочешь сказать?!
— А то и значит! — Соня делает шаг вперёд, тычет пальцем мне в грудь. — Ты меня всё время бесишь! Подкалываешь! Дразнишь! А как… как нормальный человек… ты никогда…
— Что — никогда?
— Никогда! — она отворачивается, и я вижу, как её плечи дрожат. — Ни разу ты не сказал мне ничего… нормального. Только «бестолочь», «мелкая», «прошмандовка»…
— Я не называл тебя прошмандовкой.
— Называл. Римма сказала.
— Римма врёт.
— А мне плевать! — она разворачивается, и в её глазах блестят слёзы. — Мне вообще на тебя плевать! И что ты обо мне думаешь — мне вообще похуй! Ты… ты для меня никто! Пустое место!
Хорошева идёт дальше, а я стою как вкопанный. Смотрю на её удаляющуюся фигуру и чувствую, как что-то во мне рушится.
Пустое место. Никто. Она права. Я для неё — никто. И никогда не стану кем-то.
Я догоняю её на повороте.
— Соня.
— Отстань!
— Соня, посмотри на меня!
— Не хочу я на тебя смотреть! — она пытается оттолкнуть меня, но я не двигаюсь. — Уйди!
— Посмотри на меня, — я беру её за плечи, разворачиваю к себе. — Хоть раз в жизни посмотри на меня нормально! Как на мужчину!
Она смотрит. В её глазах — злость, обида, боль. И что-то ещё. Что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее.
— Кого ты перед собой видишь? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.
— Придурка, — говорит она. — Конченого понтореза.
— Ещё.
— Ебантяя.
— Ещё.
— Да что ты хочешь услышать?! — Хорошева дёргается, пытаясь вырваться. — Что ты для меня самый лучший? Что я таю, когда ты рядом? Что я пишу в своём дневнике «Демьян Греховный» сто раз подряд?
— А ты пишешь?
— Нет! — она почти кричит. — И никогда не буду! Ты для меня никто, Греховный! Слышишь? Никто!
Она бьёт меня кулаками в грудь. Сил у неё почти нет, пьяная, злая, несчастная девочка. Я терплю, потому что она права. Я для неё никто. Я тот, кто бесит её с первого курса. Тот, кто вечно подкалывает. Тот, на кого она смотрит с таким отвращением, что хочется провалиться сквозь землю.
— Сонь, — говорю я тихо. — Успокойся. Я тебя прошу, успокойся!
— Не надо меня успокаивать! — она сжимает кулаки, и по её щекам текут слёзы. — Ты не имеешь права! Ты вообще кто такой?! Ты... ты даже не знаешь меня! Ты видишь только то, что снаружи! Думаешь, если накачал мышцы, набил партаки, то можно командовать?!
— Я не командую.
— А что ты делаешь?! — она смотрит на меня в упор. — Что ты вообще ко мне прицепился?! Римма тебя любит, Римма по тебе сохнет, а ты... ты только надо мной издеваешься!
— Да мне поебать на твою Римму, честное слово! Мне важна ты, слышишь, дура!
— А мне плевать! — она вырывает руку. — Мне вообще на всё плевать! Оставь меня в покое, Греховный!
Она разворачивается, делает шаг, спотыкается. Я хватаю её за плечи, чтобы не упала. Она снова дёргается, пытается оттолкнуть, но я держу крепко. Слишком крепко. Я знаю, что не должен. Знаю, что надо отпустить. Но не могу.
— Отпусти! — она бьёт меня по рукам.
— Посмотри на меня, — говорю я.
— Не хочу!
— Посмотри, Соня!
Я сжимаю её плечи, тормошу, пытаясь добиться хоть какого-то внимания. Она вырывается, злится, и это только подливает масла в огонь. Я не могу остановиться. Слишком долго я смотрел на неё издалека. Слишком долго терпел. Слишком долго она смотрела сквозь меня.
— Да посмотри же ты на меня! — мой голос срывается.
Она поднимает глаза. В них всё та же злость, но теперь — ещё и испуг. Я вижу, как она боится. Боится меня. Пьяного, злого, сжимающего её плечи так, что, наверное, больно.
Я должен отпустить. Должен развернуться и уйти. Должен...
Вместо этого я беру её лицо в ладони. Она замирает. Смотрит на меня широко открытыми глазами. Я сжимаю её щёки, и её губы складываются в трубочку — смешно, беспомощно, так, что сердце разрывается.
— Ты... — шепчет она, но я не даю ей договорить.
Я целую её.
Не нежно. Не осторожно. Жёстко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось во мне годами. Её губы — мягкие, пьяные, беспомощные — раскрываются под моим напором. Я чувствую вкус слёз, алкоголя. Сначала Моня не сопротивляется. Стоит, как тряпичная кукла, позволяя делать с собой что угодно. А потом — приходит в себя.
Она отталкивает меня. Сильно. Так, что я невольно делаю шаг назад. Её глаза горят яростью, на губах блестит моя слюна.
— Ты... — она вытирает рот тыльной стороной ладони. — Как ты смеешь?!
— Соня...
— Не смей меня трогать! — она отступает на шаг, другой. — Никогда! Слышишь?! Никогда!
Она разворачивается и бежит. Спотыкаясь, поскальзываясь на мокром асфальте, но не останавливаясь. Я смотрю ей вслед, и внутри меня всё замирает.
— Соня! — кричу я, но она не оборачивается.
Она исчезает за поворотом, а я остаюсь стоять под фонарём. В пустом дворе. С её вкусом на губах. С её слезами на своих пальцах.
— Чёрт, — выдыхаю я, прислоняясь лбом к холодному столбу фонаря. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Что я наделал? Она теперь будет меня ненавидеть ещё сильнее. Если раньше я был просто бесящим придурком, то теперь — насильник. Тот, кто пользуется её пьяным состоянием. Тот, кто хватает её за лицо и целует против воли.
Я закрываю глаза и вижу её лицо. Губы, сложенные трубочкой. Испуганные глаза. А потом — ярость. Чистая, беспримесная ненависть.
— Молодец, Греховный, — говорю я себе. — Теперь она точно никогда к тебе не подойдёт.
Телефон в кармане вибрирует. Достаю — сообщение от Вадима: «Ты где? Хорошева убежала, вся в слезах. Ты её не догнал?»
Я не отвечаю. Убираю телефон и иду прочь. В другую сторону. Подальше от её дома. Подальше от неё.
Но я знаю, что это бесполезно. Она всегда будет со мной. В моей голове. В моих снах. В моём чёртовом сердце, которое бьётся только для неё.
Дома я падаю на кровать, не раздеваясь. Смотрю в потолок и вспоминаю её губы. Мягкие, тёплые, немного солёные от слёз. Я целовал её. Наконец-то. Не во сне, не в маске. По-настоящему. И она меня оттолкнула. Я достаю телефон, открываю фикбук. Моя страница. Её профиль. Последняя глава, которую она выложила сегодня днём. Я перечитываю в сотый раз:
«Он пришёл, когда я перестала ждать. Он смотрел на меня глазами, которые я не могла разглядеть. Он пах холодом и обещанием. Он сказал, что я ещё не готова. Но почему же тогда моё тело помнит каждое его прикосновение?»
Моё тело тоже помнит. Каждый её стон. Каждый изгиб. Каждый раз, когда она кончала под моими губами.
Я пишу сообщение:
«Я сегодня видел тебя. Ты была прекрасна. И пьяна. И невероятно зла. И целовала какого-то парня.»
Отправляю. И жду.
Ответ приходит через минуту:
«Я не целовала. Это он меня поцеловал. Насильно!»
У меня непроизвольно сжимается кулак.
«Кто?»
«Не важно. Придурок один.»
«Тот, что был в парке?»
Долгое молчание. Потом:
«Нет! В парке был его дружок — Вадим»
«Бедняжка. Ты, небось, плачешь?»
«Нет.»
«Врёшь.»
«Ну, может быть.????????♀️ Какая тебе разница?»
«Такая, что я ненавижу, когда ты плачешь.????Хочешь, я приду?»
«С ума сошел?! Не надо! Я уже дома. Отец приехал и... он очень зол на меня.»
«Из-за того парня?»
«Из-за всего!!! Из-за Никиты. Из-за того, что я хочу... ну, ты знаешь. Он военный. У него всё жёстко. Иногда мы друг друга просто не понимаем…»
Я закрываю глаза. Представляю её — маленькую, злую, несчастную, в своей комнате. С отцом, который, наверное, вечно орёт. С матерью, которая пытается её защитить.
«Хочешь, я приду и наваляю твоему отцу?»
«Ты смешной.»
«Я серьёзно. Я реально ведь могу.»
«Ты можешь оставить меня в покое? Пожалуйста. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, зачем ты это делаешь. Но сегодня... сегодня я просто хочу побыть одна.»
Я смотрю на экран. Хочу написать: «Я знаю, кто ты. Я знаю всё о тебе. Я люблю тебя». Но вместо этого печатаю:
«Хорошо. Но если что — я рядом.»
«Спасибо. Ты хотя бы... ты хотя бы не придурок. В отличие от некоторых.»
Я усмехаюсь. Не придурок. Если бы она только знала.
«Все наладится, не переживай????»
«Спокойной ночи, аноним.»
«Спокойной ночи, Сонечка.»
Я откладываю телефон и смотрю в потолок. Она не знает. Не знает, что аноним — это я. Не знает, что тот, кто её поцеловал, — это тот же самый человек, который каждую ночь заставляет её стонать. И, наверное, это к лучшему. Потому что если она узнает — потеряет последнюю опору. Того единственного, кому она доверяет.
Я закрываю глаза и в темноте вижу её лицо. Губы трубочкой. Испуганные глаза. А потом — ярость.
— Прости, — шепчу я в пустоту. — Прости, что не могу быть тем, кого ты хочешь.
Но завтра... завтра я снова буду придурком с серьгой. Буду бесить её, подкалывать, делать вид, что мне всё равно. Потому что это единственное, что я умею. Единственное, что она от меня принимает и ждёт.