Суббота. День, который я ждала с ужасом и трепетной надеждой. Всю пятницу я ходила сама не своя — после утреннего сообщения от анонима я решила: с меня хватит! Хватит этих снов, хватит этих сообщений, хватит чувствовать себя героиней собственного эротического триллера. Я — София Сергеевна Хорошева, студентка журфака, приличная девушка, и у меня есть замечательный парень. Искренний, просто потрясающий молодой человек, который меня бесконечно уважает и любит до гробовой доски!

И который за два года отношений ни разу не видел мою киску…

— Это надо исправлять, — сказала я своему отражению в зеркале.

Отражение смотрело на меня скептически... Ещё бы — оно стояло в трусах и лифчике перед открытой дверцей шкафа-трельяжа, где на плечиках висели три варианта свиданий: «скромно», «очень скромно» и «почти монашка». Я выбрала «очень скромно» — длинная юбка в пол, нежно-голубая водолазка с высоким горлом, русые волосы накручены и распущены по плечам и лопаткам. Чтобы Никита не подумал, что я пришла только ради секса…

Хотя я пришла исключительно ради животного секса!

Я выдвинула ящик комода и посмотрела на свои приобретения... Смазка — нейтральная, на водной основе, чтобы никаких аллергий и молочницы не вызвала. Презервативы — целый арсенал. Тонкие, с рёбрышками, с усиками, ультрачувствительные, для орального секса (мало ли), даже один с ананасовым вкусом — это я в прошлом месяце купила под настроение, пока мы с Новиковой пьяные в хлам заскочили в «Розового кролика», магазин интимных игрушек. Римма сказала, что это слишком, но она вообще считает, что для секса достаточно «плевка, своевременного изъятия члена, пьяного желания и чтобы мужик не храпел потом».

— Господи, — прошептала я, глядя на этот ворох блестящих упаковок. — Я даже не знаю Никитосин размер. Какая у него толщина? Длина? Обхват? Поместится ли он в мою ладошку? А вдруг ему нужны XL? А вдруг у него вообще письки нет?

Последняя мысль заставила меня нервно хихикнуть. Пенис у Никиты точно есть — я иногда чувствовала его, когда он прижимался стояком ко мне в темноте после свиданий. Но видеть... нет. Мы встречаемся два года, а я до сих пор не видела его пениса. Это какой-то антирекорд.

— Ладно, — решила я. — Возьму ассорти. Что-нибудь, да подойдёт.

Я отобрала три вида: классические тонкие, ультрачувствительные и один XL — на всякий случай. Кинула смазку к презервативам, и всё это засунула в косметичку, которую потом положила в сумку-клатч. Поверх утрамбовала влажные салфетки, расчёску и помаду. Чтобы если Никитос случайно заглянет — подумал, что это просто женские штучки.

А ещё я выбрилась…

Сказать, что это было испытание — ничего не сказать. Я стояла над раковиной в ванной, задрав ногу на стиральную машину, и пыталась дотянуться бритвой до тех мест, которых не касались лучи солнца, а приличные девушки вообще не должны были бы брить. Потому что приличные девушки не ждут, что их парень-семинарист вдруг решит заняться с ними аналом. Но я... я просто хотела быть готовой ко всему.

— Эх, Софа… Ты ведёшь себя как нимфоманка, — сказала я себе в зеркало, когда процедура была закончена, почти без порезов. — Ты приличная девушка, ты идёшь к своему любимому, вы будете пить ромашковый чай, разговаривать о духовном, а потом, возможно, чуть-чуть поцелуетесь в щечку.

Но внутри всё кипело. Потому что после двух ночей с анонимом — или кем он там был — я чувствовала себя так, будто моё тело наконец проснулось. Проснулось и экстренно требовало продолжения. Я надела самое красивое бельё — кружевной комплект персикового цвета, купленный специально «для первого раза». Никита его даже не увидит в темноте или под одеялом, скорее всего, но я то буду знать, что я — во все оружии. Буду знать, что под этой длинной юбкой и строгой водолазкой я — другая. Девушка, которая готова стать ЖЕНЩИНОЙ!

Духи я выбрала осторожно — лёгкий цветочный аромат, без намёка на пошлость. Мамины «Гуччи Флора», которые украдкой я стащила с антресоли, надеясь, что не заметит пару спизженных миллилитров из флакончика. Ещё раз проверила сумку. Косметичка на месте. Презервативы на месте. Смазка на месте.

— Ты идёшь на свидание или на войну? — спросило зеркало.

— На войну, — гордо ответила я, сдунув со лба прядь челки. — На войну со своей девственной плевой!

* * *

Дом Колокольниковых стоял на окраине города, в тихом районе, где даже собаки лаяли шепотом. Двухэтажный коттедж из красного кирпича, с резными наличниками и маленькой баней во дворе. Я каждый раз чувствовала себя здесь немного неуютно — слишком правильно, слишком чисто, слишком... блаженно.

Я нажала на звонок и услышала внутри переливающийся трезвон, похожий на церковный колокольчик. Дверь открыл Константин Николаевич — отец Никиты. Он давно парализован ниже пояса и, как обычно, сидел в инвалидной коляске, укутанный в тёплый плед, с книгой Святых на коленях. Его лицо, иссечённое морщинами, осветилось улыбкой.

— Софушка! — голос у него был громкий, несмотря на возраст и болезнь. — Заходи, заходи, милая! Никита тебя уж заждался. Всё телевизор настраивал, сказал, чтобы я тебя встретил, если сам не успеет.

— Здравствуйте, Константин Николаевич, — я пожала его морщинистую руку, стараясь не обращать внимания на запах лекарств, въевшийся в его свитер крупной вязки. — Как вы себя чувствуете?

— Бог милует, — седой мужчина перекрестился. — Молюсь, читаю. Вот, житие Сергия Радонежского перечитываю. Назидательно. Никитка наверху, в своей комнате. Иди, иди, я вас не буду беспокоить.

Хозяин дома подмигнул мне. Я смутилась. Неужели он догадывается, зачем я пришла? Нет, не может быть. Константин Николаевич — человек глубоко верующий, он бы не одобрил добрачный секс. Он бы меня проклял, наверное. Или окрестил заново…

— Я, пожалуй, поднимусь к нему, — сказала я и направилась к лестнице.

— Софушка! — окликнул меня Константин Николаевич. — Ты уж там... поосторожнее. У нас дом божий.

Я замерла на ступеньке.

— В смысле?

— Никита у нас мальчик впечатлительный, — старик вздохнул. — Всё к сердцу близко принимает. А ты девушка красивая... Ну да ладно, иди. Бог вас рассудит…

Я поднялась на второй этаж, чувствуя, как щёки горят. «Дом божий», «Бог вас рассудит» — что это, благословение или предостережение? Черт его разберет!

Коридор на втором этаже был узким, увешанным иконами и семейными фотографиями. В основном, Никиты и его умершей матери. Она была очень милой женщиной, и Никита до сих пор с теплом отзывается о Таисии Флорентиновне. Под ногами скрипел паркет. Я прошла к знакомой двери — в конце коридора, с табличкой «Не входить» на английском. Постучала.

— Войдите, — раздался тихий голос.

Я открыла дверь и вошла.

Комната Никиты была такой, какой я её помнила — идеально чистой, с аккуратно застеленной кроватью, письменным столом, на котором стопкой лежали учебники и жития святых, и с иконостасом в углу. Запах ладана и старых книг. И сам Никита — сидящий на кровати, поджав худые длинные ноги, с Евангелием в руках.

— Сонечка! — рыжий улыбнулся, отложил книгу и протянул ко мне руки. — Иди сюда, лапочка моя.

Я подошла. Он обнял меня — легко, почти невесомо, будто боялся сломать. Поцеловал смачно в щёку. Потом в лоб, как покойника. Потом снова в щёку уже осторожнее, насытившись тонной моего тональника.

— Как я рад тебя видеть, — сказал он. — Садись, скорее. Ты не обиделась, что папа тебя встретил, а не я?

— Нет, нисколечко.

Он похлопал по кровати рядом с собой. Я села. Сердце колотилось где-то в горле. Сумку я поставила на пол, поближе к ногам, чтобы косметичка с презервативами не выпала в самый неподходящий момент.

— Ты сегодня особенно красивая, — Никита взял меня за руку, смущенно улыбаясь, раскрывая пальцами мою вспотевшую от волнения ладонь. — Духами пахнешь... Нежными, вкусными.

— Старалась, — я улыбнулась, чувствуя, как становлюсь влажной от его пристального взгляда…

Он смотрел на меня с такой теплотой, с такой нежностью, что мне стало стыдно за себя и свои мысли. За то, что я пришла сюда с одной целью. За то, что в моей сумке лежит целый арсенал для первородного греха.

— Никит, — начала я осторожно. — Я хотела поговорить...

— Да, конечно, — Колокольников кивнул. — Я тоже хотел поговорить! Очень важное открытие для меня.

— Правда? — я выдохнула. — О чем?

Неужели «очень важное» открытие — это нахождение клитора для моей «очень важной» миссии?

Никитка отпустил мою руку, потянулся к тумбочке и взял Евангелие.

— Я сегодня читал от Иоанна, — сказал он, раскрывая книгу. — И понял, что мы с тобой не до конца понимаем главного. Смотри, вот здесь...

И семинарист принялся вслух читать…

Я сидела, смотрела на его сосредоточенное лицо, на его губы, которые шептали: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», и чувствовала, как внутри меня нарастает что-то тёмное, скверное, тяжёлое, злое.

— Никита, — перебила я его. — Ты серьёзно?!

— Что? — он поднял огромные голубые глаза и уставился на меня. — Это же очень важные слова. О природе Христа, о...

— Никита, — я взяла его за руку. — Послушай меня! Только не обижайся… Я пришла к тебе не для того, чтобы слушать Евангелие!

Колокольников замер. Его лицо вытянулось.

— А для чего?..

Я глубоко вздохнула. Всё, пиздец, пошла моча по трубам! Точка невозврата. Меня распирает. Я готова к скандалу!

— Никит, мы встречаемся два года! Два года, понимаешь? Я тебя люблю, я уважаю твой выбор будущей профессии, твою веру. Но я... я хочу большего! КАК ЖЕ ТЫ НЕ ПОЙМЕШЬ?!

— Большего? — он нахмурился. — В смысле?

— В прямом, — я посмотрела ему в глаза. — Никита, когда ты меня, япона мать, трахнешь?!

Мои слова повисли в воздухе, как взрыв Хиросимы. Никита побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел. Прямо как Риммка после литра водки(на алкоголь у неё страшная аллергия)

— Соня... — его голос дрогнул. — Ты что...

— Я хочу секса, Никита! — честно выпалила я. — Нормального, человеческого секса! Я девушка, у меня есть потребности, я...

— Соня! — он отодвинулся от меня, будто я ударила его. — Как ты можешь! Мы же договорились! Мы храним себя до брака! Это грех!

— Грех?! — я почувствовала, как во мне закипает злость. — Два года отношений без секса — это не грех? Это грёбанное издевательство Над моим репродуктивным здоровьем!

— Мы же с тобой молимся, — сказал будущий священник, вцепившись в Евангелие, как в спасательный круг. — Ты обещала ждать. Бог видит наши чистые помыслы...

— А мои помыслы не чистые! — заорала я. — Мои помыслы грязные, развратные, и мне это нравится! Я хочу, чтобы ты меня раздел, чтобы ты целовал каждую мою впадинку, чтобы ты выеб...

— Перестань! — Никита зажал уши. — Софья, ради бога, перестань! Ты говоришь страшные вещи!

Я замолчала. Смотрела на его закрытое лицо, на его нешуточно дрожащие руки, на Евангелие, которое он прижимал к груди, и вдруг поняла: это бесполезно. Он не мой мужчина. Он никогда не будет моим. Я для него — искушение, грех, который надо побороть, заглушить, победить.

— Никит, — сказала я тихо, осторожно приближаясь. — Ты вообще меня хочешь?

Колокольников убрал руки от ушей и с опаской взглянул на меня. В его глазах я увидела отчетливый страх.

— Я... я хочу твоей души, — прошептал он. — Вечного спасения для души твоей...

— А тела не хочешь?

— Тело тленно, — ответил он, и в его голосе зазвучала чужая, заученная интонация, что им вбивают между проповедью и хоровым пением. — Плоть слаба. Важно спасти душу.

Я встала, осознав, как бессмысленна и глупа с самого начала была моя попытка.

— Понятно.

— Соф, подожди! — он схватил меня за руку. — Не уходи, я же люблю тебя... Давай помолимся вместе. Господь избавит нас от этих мыслей...

— Каких мыслей? — я лихо выдернула руку. — Нормальных, здоровых мыслей о том, что два человека, которые долго любят друг друга, могут заняться любовью?

— Это блуд, — сказал рыжий твёрдо. — А блудники Царствия Божия не наследуют.

— Царствия Божия, — пискляво повторила я. — А я, получается, блудница? Потому что хочу трахнуть своего любимого парня?

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

Мы пристально смотрели друг на друга. Я видела, как этот светлый агнец мучается, как его трясёт. Ему правда хочется — я же вижу. Он возбуждён, его дыхание сбилось, он сжимает кулаки, чтобы не прикоснуться ко мне. Но он боится. Боится бога, боится себя, боится того, что будет после соития.

— Ты там черкани, как в себя придешь, а я пойду, — решительно сказала я, помахав мобильником.

— Соня...

— Я пойду-у-у, Никита. Пока я не наговорила ещё чего-нибудь антихристского…

Я наклонилась за сумкой, и в этот момент из косметички выпал презерватив. Ультрачувствительный, в синей упаковке. Он упал прямо на пол между нами, сверкая фольгой. Никита смотрел на презерватив, как на змею. Его лицо стало пепельно-серым.

— Соф... — его голос сорвался. — Что… Что это?

— Ничего, — я быстро сунула упаковку обратно в сумку. — Это... это не для тебя больше. Усек, проповедник?

— Ты пришла ко мне с презервативами? — Никита отшатнулся, будто я его ударила. — Ты... ты хотела соблазнить меня?!

— Я хотела близости! БЛИЗОСТИ! — закричала я. — Нормальной, человеческой близости! Чего ты боишься, Никита? Что после секса ты перестанешь быть святым? Ты и так не святой! Мы все рождены в пороке! Хочешь сказать, я не знаю, как ты смотришь лесбийское порево и дрочишь, пища в подушку?!

— Не смей! — он вскочил с кровати, вцепившись в Евангелие. — Не смей так говорить! Я... я служу господу!

— Ты служишь своему страху! В тихом омуте — черти водятся! — я схватила сумку и направилась к двери. — Ты не любишь меня, Никита, признай уже! Ты любишь идею о том, что у тебя есть девушка, которая всегда ждёт, пока батюшка даст добро! Которая терпит! Которая не требует ни подарков, ни внимания, ни отлиза!

— Соня, прошу... — он шагнул ко мне, протянул руку. — Давай успокоимся. Помолимся...

— Молись сам! — я открыла дверь. — А я пойду грешить! Куда-нибудь, где меня хотя бы хотят! Пускай меня жестко трахнет какой-нибудь незнакомец! Да! Пускай, прямо на улице! Дам первому встречному!

Я вылетела в коридор, чуть не сбив Константина Николаевича, который подъехал на коляске к лестнице — видимо, услышал крики.

— Сонечка? — он посмотрел на меня, потом на дверь, из которой выглядывал бледный растерянный Никита. — Что случилось?

— Ничего, — я сбежала по лестнице. — Ничего, Константин Николаевич. Всё хорошо. До свидания! Или прощайте! Всего доброго!

— Соня, подожди! — голос Никиты догнал меня уже на первом этаже. — Мы же не договорили!

— А что тут договаривать? — я обернулась в дверях. — Ты выбрал бога. А я... я, наверное, выбрала себя.

Я вышла на крыльцо, и холодный октябрьский ветер ударил в лицо, выдувая из головы последние мысли. Я стояла, сжимая сумку, и чувствовала, как по щекам текут слёзы.

— Дура, — прошептала я себе. — Дура, дура, дура.

Может, я была резка с Никитой? Может, стоило подождать окончания его учебы? Ведь всего год остался. Терпела столько, и сейчас дотерпела бы! За спиной хлопнула дверь. Я не обернулась. Быстрым шагом я пошла прочь от этого правильного, чистого, божественного дома, где меня никто никогда не захочет. Не видеть… не трахать.

Я бежала от дома Колокольниковых, не разбирая дороги. Сумка хлестала по бедру, слёзы замерзали на ветру, а в голове билось одно: он не захотел меня. Два года. Два года, блять, я потратила на эти набожные отношения! Я свернула в парк, даже не заметив, как оказалась здесь. Октябрьский парк — голые ветви, мокрые дорожки, редкие фонари, отбрасывающие жёлтые круги на сырую землю. Ни души. Только я, моя обида и эта дурацкая сумка, в которой позорно лежат презервативы и смазка, так и не пригодившиеся.

Села на скамейку. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

— Дура, — сказала я себе. — Дура, дура, дура. Идиотка!!!

Достала телефон. Новых сообщений нет. Аноним молчит. Никита молчит — ну да, я же его заблокировала. Римма написала: «Ну как?????????Поздравлять можно?»

Я зарыдала. Прямо посреди парка, уткнувшись в колени. Рыдала от унижения, от злости, от того, что во мне кипит желание, а выплеснуть его некуда. И от того, что единственный, кто меня хочет — это незнакомец в маске, который приходит по ночам.

Телефон пиликнул. Я подскочила.

Аноним.

«Я видел, как ты вылетела оттуда.????Пулей, бляха-муха. Ржака, пиздец!»

Я вытерла слёзы и уставилась на экран.

«Ты следишь за мной?»

«Я всегда рядом. И сегодня я видел, как твой святоша захлопнул дверь перед твоим носом. Невежливо.»

— Господи, — прошептала я. — Откуда?

Я оглянулась. Парк был пуст. Только ветер шуршал листвой.

«Не ищи меня. Просто знай: я рядом. И я хочу тебя так, как он никогда не хотел.»

Пальцы дрожали.

«Что бы ты сделал, если бы был сейчас здесь?»

Ответ пришёл мгновенно. Словно он ждал этого вопроса.

«Если бы я был там, с тобой, я бы не дал тебе уйти. Я бы захлопнул дверь перед его носом. Я бы поднял тебя на руки и отнёс туда, где тебя изнасилую.»

«И где же это место?»

«Везде. Я бы трахал тебя везде, где только можно. На полу, чтобы ты чувствовала, как дрожат доски от моих толчков.»

У меня перехватило дыхание. Я читала и чувствовала, как внутри разливается жар.

«Продолжай», — написала я.

«На столе, разбросав твои учебники, чтобы ты знала: я важнее любой учёбы. Я бы раздвинул твои ноги, вошёл в тебя глубоко, до самого основания, и не дал бы кончить, пока ты не назовёшь меня по имени.»

— Боже, — прошептала я. Между ног пульсировало. Я сжала бёдра, но это только усилило приятное ощущение.

«А в душе?» — спросила я.

«В душе я бы прижал тебя к мокрой плитке, обхватил за талию и вошёл сзади. Чтобы вода стекала по нашим спинам, а твои стоны заглушали шум. Я бы кончил в тебя, не вынимая, и мы стояли бы так, пока вода не остынет.»

Я не могла дышать. Телефон выпал из рук, я подхватила его дрожащими пальцами.

«Что ты сейчас делаешь?» — спросил он.

Я оглянулась. В парке по-прежнему никого. Только ветер, только редкие фонари и я — на скамейке, с горящим лицом и влажными трусами.

«Ничего», — соврала я, закусив губу.

«Врёшь. Я знаю, что ты сидишь в парке. Одна. В темноте. И читаешь мои сообщения.»

«Откуда ты знаешь?»

«Потому что я везде, где ты. Потому что я чувствую тебя. И я знаю, что сейчас ты хочешь прикоснуться к себе. Скажи, ты хочешь поласкать себя?»

Я снова закусила губу. Между ног было мокро настолько, что я чувствовала это даже через юбку.

«Да», — написала я.

«Тогда сделай это. Я хочу, чтобы ты кончила, читая мои смс. Хочу, чтобы ты знала, что дарит тебе удовольствие, даже когда меня нет рядом.»

Я встала со скамейки. Ноги дрожали. Я огляделась — вдалеке горели фонари аллеи, но здесь, в глубине парка, было темно. Только высокие деревья, шум ветра и я.

Я свернула с дорожки, прошла к старому дубу с раскидистой кроной. Здесь было совсем темно. Никто не увидит. Никто не прибежит на мои стоны…

Прислонилась спиной к шершавому стволу. Пальцы скользнули к поясу юбки. Опустила руку внутрь, под трусы, и ахнула — там было всё нещадно влажно, аж по ляжкам стекало. Стыдно? Да. Но стыд смешивался с таким жаром, что я перестала соображать.

«Я бы драл тебя как последнюю шлюшку????????», — пришло новое сообщение.

Я прочитала и застонала. Пальцы нащупали клитор — твёрдый, чувствительный. Начала водить круговыми движениями, медленно, дразня саму себя.

«Что ты сейчас делаешь?»

Я не могла писать. Пальцы скользили по влажной коже, я водила быстрее, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

«Ничего», — кое-как набрала я.

«Оооууу, кажется, ты ласкаешь себя????? Тогда представь, что мои пальцы погружаются в тебя. Глубоко. До самых костяшек. Я бы загнул их внутри, нащупал ту самую точку, от которой у тебя темнеет в глазах. И дразнил бы, пока ты не взмолишься.»

Я представила. Его пальцы. Длинные, сильные. Те, что я видела во сне. Те, что сжимали мои бёдра, когда он кушал мою киску. Я ввела два пальца внутрь и застонала в полный голос. Хорошо. Так хорошо. Но не так, как мог бы он. Не так, как во сне.

«Я бы насадил тебя на свой член, медленно, по миллиметру, чтобы ты чувствовала каждую секунду, как я растягиваю твою узкую киску. Ты бы стонала, кусала моё плечо, чтобы не закричать слишком громко. Но я бы не позволил тебе молчать. Я бы трахал тебя так, чтобы весь дом слышал, чья ты.»

— Твоя, — прошептала я. — Твоя, твоя... мх-мм…

Пальцы двигались быстрее, я терла клитор кончиком указательного пальца, чувствуя, как оргазм подступает. Ещё немного. Ещё...

«Я бы кончил в тебя глубоко, наполнил бы тебя до краёв.????А потом заставил бы кончить снова, только от языка. Ты бы лежала, растекаясь лужицей счастья, и знала: теперь ты моя. Раз за разом… Как же нам было бы хорошо, малышка…»

— Сейчас, — выдохнула я. — Сейчас...

Волна накрыла меня. Я кончила, стоя под дубом, прижавшись спиной к шершавой коре, с двумя пальцами внутри и зажмуренными глазами. Мир взорвался фейерверками, ноги подкосились, я сползла по стволу, тяжело дыша, чувствуя, как судороги удовольствия проходят по телу.

Телефон выпал из руки. Я сидела на сырой земле, прижимаясь щекой к холодному стволу, и пыталась отдышаться.

— Чёрт, — прошептала я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Что я делаю? В парке, ночью, одна, мастурбирую под деревом, читая сообщения от потенциального маньяка. Я опустилась на самое дно. Ниже некуда.

Я подняла телефон. Экран светился новым сообщением:

«Кончила?????»

«Да)», — честно ответила я.

«Сладкая моя. А теперь иди домой. Там холодно. Не хочу, чтобы ты заболела.????»

Я улыбнулась. Глупая улыбка, в темноте, с мокрыми пальцами и потрепанной юбкой в листве. Кажется, я схожу с ума.

Поправила юбку, встала, отряхнулась. Ноги всё ещё дрожали. Сделала шаг — и чуть не упала.

— Вот чёрт, — пробормотала я.

В этот момент я услышала шаги. Быстрые, ритмичные. Топот кроссовок по асфальту. Кто-то бежал по аллее. Я замерла, прижавшись к дереву. Только не сейчас. Только чтобы не заметили. Шаги приближались. Я вжалась в ствол, надеясь слиться с корой. Из темноты вынырнула фигура. Высокий атлетичный парень, спортивные штаны, облегающая футболка. Он бежал трусцой, двигаясь легко, словно не замечая усталости. Руки в чёрных татуировках, лица не распознать во мраке парка. В ушах наушники.

Я затаила дыхание. Проходи мимо. Пожалуйста, проходи мимо.

Он пробежал. Я выдохнула. И в этот момент споткнулась о корень, громко чертыхнувшись. Парень остановился как вкопанный, явно испугавшись моим движением. Снял наушник. Повернул голову в мою сторону.

— Епт! Есть тут кто? Ау? — спросил он негромко, шарахаясь.

Я молчала. Может, не заметит. Темно же. Проваливай уже, бегун чертов! Он шагнул с дорожки. Прямо ко мне. Я сжалась.

— Девушка, вам помочь? — его голос был низким, спокойным. Он приблизился, и в свете дальнего фонаря я увидела его лицо.

Красивое. Очень красивое. Чёткая линия скул, тёмные глаза, светло-шоколадные волосы, лёгкая щетина. Спортсмен смотрел на меня. Я — на него. И медленно, с ужасом, понимала, что этот парень только что пробегал мимо дуба. Мимо дерева, под которым я, задрав подол юбчонки, кончала с криком ослицы, читая сообщения от анонима.

Он был здесь. Возможно, он всё слышал. Видел.

— Я... я в порядке, — выдавила я. Голос дрожал.

— Вы уверены? — он склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то... насмешливое? Знакомое? — Выглядите так, будто убегали от кого-то.

— Я ни от кого не убегала, — я выпрямилась, стараясь выглядеть уверенно. — Просто... отдыхала.

— Отдыхали? — он усмехнулся. — Под дубом? В темноте? В такую погоду?

— А что, запрещено?

— Нет, — шатен сделал шаг ближе. Я почувствовала запах — пот, спорт, и под этим что-то терпкое, древесное. — Просто необычно. Красивая беззащитная девушка в парке… совсем одна, в такое время суток…

Я молчала. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего мурашки побежали по спине.

— С вами всё в порядке? — повторил прохожий.

— Всё отлично, — я сделала шаг в сторону, собираясь уйти. — Спокойной ночи.

— Подождите, — он взял меня за руку. Легко, почти невесомо, но я замерла. — Темно. Я провожу вас до дома. Хорошо?

— Не нужно.

— Настаиваю.

Я хотела выдернуть руку, но он уже отпустил. Просто стоял, смотрел, ждал. В его глазах не было угрозы. Только странное, тревожное узнавание.

— Вы местная? — спросил он, когда мы пошли по аллее. — Я вас раньше не видел.

— В этом районе не бываю часто, — буркнула я.

— А сегодня пришли. В парк. Одна. Вечером. — он говорил спокойно, но в каждом слове чувствовалась насмешка. — Очень смело для юной леди.

— Я не боюсь.

— Это видно, — он усмехнулся. — Вы вообще ничего не боитесь, да?

Я промолчала. Мы вышли к фонарю, и я наконец смогла рассмотреть его нормально. Высокий, широкий в плечах. Татуировки покрывают руки, видны из-под рукавов футболки. И лицо... красивое, но наглое. Очень наглое. Такое лицо бывает у парней, которые знают, что они нравятся девушкам. Чем-то он напоминал Греховного, но лишь комплекцией. Лицо его было мягче, спокойнее…

— Спасибо, — сказала я, когда мы вышли к воротам парка. — Дальше я сама.

— Уверены?

— Абсолютно.

Парень остановился, сунул руки в карманы. Я пошла к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. В спину будто впивались иголки.

— Эй! — окликнул он.

Я обернулась.

— У вас листва на юбке, — сказал он, и в его голосе отчётливо прозвучала усмешка. — На самой пятой точке. Видимо, отдыхали усердно.

Я посмотрела на свой зад. На ткани действительно были тёмные пятна от сырой земли.

— Спасибо, — выдавила я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — До свидания.

— Увидимся, — сказал он, и в этом «увидимся» было что-то такое... уверенное. Как будто он знал, что мы точно встретимся…

Я вышла из парка и почти побежала к остановке. Сердце колотилось как бешеное. Я не оборачивалась, но чувствовала его взгляд. Бегун ещё долго смотрел мне вслед.

* * *

Дома я рухнула на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок и пыталась унять дрожь.

Парк. Дуб. Сообщения. Оргазм. И этот спортсмен с татуировками, который появился из ниоткуда.

Слишком много совпадений.

Я достала телефон. Аноним молчал. Последнее сообщение было: «Иди домой. Не хочу, чтобы ты заболела.»

Я набрала:

«Я вышла из парка. Меня проводил какой-то парень. Сказал, что заметил меня под дубом.»

Ответ пришёл через секунду:

«Он тебя заметил?»

«Да. Спросил, всё ли в порядке. Проводил до выхода.»

«И что ты чувствовала?»

«Стыд. И страх. Что он видел... что я делала.»

«А он видел, что именно ты делала под дубом?»

Я задумалась. Вспомнила его усмешку. Фразу про траву на коленях.

«Кажется, да», — написала я.

«И что ты чувствуешь сейчас?»

Я закрыла глаза. Представила этого парня. Широкие плечи, татуировки. Заботливый взгляд.

«Стыд», — ответила я. «И что-то ещё.»

Я не хотела признаваться. Но пальцы сами напечатали:

«Возбуждение.»

Долгое молчание. Потом:

«Этот парень тебе понравился?»

«Не знаю. Я его не разглядела. Было темно.»

«Врёшь. Ты разглядела. Ты запомнила каждую чёрточку. И сейчас думаешь о нём. И это заводит тебя сильнее, чем мои сообщения. Я прав?»

Я хотела возразить, но не могла. Потому что он был прав. Этот незнакомец с татуировками, с белоснежной улыбкой — он застрял в моей голове. И между ног снова пульсировало. Слишком много красавцев встречаются в последнее время.

Я уставилась на экран.

«Ты знаешь, кто он?»

«Конечно. Это же мой знакомый Вадим. Хороший парень, кстати, но обманываться им не стоит. Баб ебет направо и налево. Любых… А может, это я?»

Я выронила телефон. Подхватила его дрожащими руками.

«Что?»

«Шучу. Или нет? Какая разница — Вадим, Демьян или Никита?.. Тебе правда важно, кто я?????»

«Ты... ты Греховный?»

Долгое молчание.

«А ты бы хотела, чтобы я был им? Для тебя я готов стать, кем угодно… если дашь в попку????..»

«Ответь уже прямо, не тяни кота за яйца!»

«Спи, Сонечка. Меньше знаешь — крепче спишь. И да... тот парень из парка просил передать, что ему понравилось, как ты отдыхала. Особенно финальная часть.»

— ААААА! — я закричала в подушку и отшвырнула телефон на другой конец кровати.

Я застонала и зарылась лицом в подушку от бессилия и негодования. Ну что со мной не так?! Может, в монастырь податься?

— Ненавижу, — прошептала я. — Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу всё.

Телефон снова пиликнул. Я не стала смотреть. Закрыла глаза и попыталась уснуть. Но телефон снова замигал вспышками, разрезая светом мрак комнаты. Я всё-таки заглянула на экран блокировки и увидела ряд сообщений от отца, что сейчас находился в командировке.

«Принцесса, что случилось?», «Мне сейчас звонил Никита. Вы что, поругались?», «Софья Сергеевна, срочно объяснитесь! Что ты предлагала Никите?», «Приготовься к серьезному разговору! Приеду с командировки — мало не покажется!»

— Твою мать, — прошептала я в темноту. — Твою мать, твою мать, твою мать...