«

Он нежно обхватил её затылок и вцепился в малиновые обветренные от холодов губы

...»

— Ну почему у меня всё через жопу? — бормочу я, глядя в монитор. — Почему я не могу написать просто «он поцеловал её»? Зачем мне эти метафоры про обветренные губы?

Ночью я так и не легла. Просидела до трёх, глядя в пустую стену и пытаясь не думать о вчерашнем сообщении. О том, что мой единственный подписчик знает, где я живу. Или просто следит за мной. Или я схожу с ума и сама себе пишу с левого аккаунта?

Вариант с сумасшествием кажется самым более-менее утешительным.

В пять утра я всё-таки вырубилась прямо за столом, уронив голову на клавиатуру. Проснулась от того, что клавиши отпечатались на щеке — на лбу красовалось слово «пробел», а на скуле — какая-то скобочка.

Часы показывали 8:15. Лекция в 9:00.

— Великолепно, — простонала я, разглядывая в зеркале синяки под глазами. — Выгляжу как жертва концлагеря. Или как девушка после бурной ночи. Хотя... второе даже ближе к истине.

Я замерла с зубной щёткой во рту. После бурной ночи, которая мне приснилась…

Но если она приснилась, почему у меня всё болит? Стоит поменять матрас?

Я стащила пижамные штаны и уставилась на свои бёдра. Синяки. Везде. На внутренней стороне — отпечатки пальцев. Будто меня сжимали. Сильно…

— Господи, — прошептала я. — У меня аллергия на собственные пальцы? Я сама себя во сне тискаю?

Всё возможно. В детстве я часто лунатила во сне, меня даже к бабкам-шептуньям отводили. Однажды я так напугала мамочку, оказавшись на кромке дачного бассейна в пол первого ночи. Я ничему не удивлюсь, если действительно в полудреме самостоятельно дохожу до какого-то неадеквата в колготках на голове, слезно прося себя трахнуть.

Душ прийти в себя не помог. Тёплая вода стекала по телу, а я стояла, прижавшись лбом к прохладной плитке, и пыталась вспомнить. Хоть что-то. Но в голове была вата. Только ощущение. Смутное. Чьи-то руки. Чьи-то губы. И странное, пульсирующее тепло где-то глубоко внутри.

— Хватит, — приказала я себе. — Ты просто не высыпаешься. У тебя стресс. И ты пишешь слишком много эротики. Мозг перегрелся и теперь выдаёт тебе сны по заказу!

Я решительно натянула джинсы, замазала синяки тоналкой (бесполезно, всё равно проступают), накрутила волосы в пучок и вылетела из дома, надеясь, что свежий воздух проветрит мою больную голову.

* * *

Университет встретил меня привычным гомоном. Студенты толпились в холле, кто-то пил кофе, кто-то курил в открытое окно, рискуя получить выговор от охранников и мимо проходящих преподавателей. Я пробиралась сквозь толпу к лестнице, когда услышала визгливое:

— Со-о-онечка-а-а-а!

Римма. Кто же ещё…

Она подлетела ко мне, сверкая глазами. Римма вообще всегда сверкала — глаза, улыбка, клипсы в ушах, браслеты на запястьях. Она была как ёлочная игрушка — яркая, шумная и немного безвкусная. Но я её любила. За то, что она единственная, кто не считает меня странной из-за Никиты.

— Ты чего такая помятая? — спросила она, вглядываясь в моё лицо. — Че случилось?

— Спала плохо, — отмахнулась я.

— Ой, я тоже! — Римма закатила глаза. — Я всю ночь думала о НЁМ. Представляла, как мы целуемся, как он меня раздевает, как...

— Римма! — шикнула я, оглядываясь. — Ты в курсе, что вокруг люди?

— Ну и чё! — фыркнула подруга. — У меня, между прочим, серьёзные намерения. Я влюблена!

— В Греховного? — уточнила я на всякий случай, ведь у Риммы семь влюбленностей на неделе.

— А в кого же ещё! — Римма мечтательно сложила руки на полной груди. — Сонь, ты не представляешь, какой он! Вчера на физре Демьяша снял майку, и я чуть не упала в обморок. У него там такие кубики! И татуировки! Одна на всё плечо, такой красивый узор. Вот бы посмотреть поближе...

— Татуировки? — перебила я. — И на плече есть?

— Ну да, руки, плечи, торс... у него всё забито. А что?

Я сглотнула. Во сне у него тоже были татуировки. На плече, на торсе, на руках точно. Я помнила, как гладила их пальцами, как проводила языком по горячей коже...

— Сонь? Ты чего побелела?

— Ничего. Просто вспомнила, что кофе не пила.

Римма со вздохом понимающе кивнула и потащила меня к автомату.

* * *

В очереди за кофе мы и столкнулись с Греховным.

Этот хмырь стоял, облокотившись на стену, и лениво пялился в свой навороченный айфон 17 про макс. Серьга в ухе поблёскивала, рукава рубашки были закатаны, открывая предплечья. И татуировки. Я их видела и раньше, но никогда не рассматривала пристально. Узор действительно был красивым. Сложное плетение, похожее на кельтские орнаменты, уходило под рукав, теряясь где-то на плече. Мой взгляд задержался на его руках. Сильные такие... С выступающими венами. Такие же пальцы, что сжимали меня во сне…

— Чё пялишь? — раздался ленивый голос.

Я подняла глаза. Демьян смотрел прямо на меня, и в его взгляде плясали знакомые чёртики. Ненавижу этот его липкий взгляд!

— Ничё, — буркнула я и отвернулась к автомату.

— Соня покраснела, — пропела Римма. — Ой, Сонька покраснела! Ты что, тоже в него влюбилась?

— Идиотина, — процедила я сквозь зубы. — У меня Никита есть.

— А, этот твой святоша, — Демьян хмыкнул и окинул меня насмешливым взглядом. — Ну-ну. Счастливый мальчик. Интересно, он вообще знает, что с девушками делать надо?

— А ты, значит, знаешь? — выпалила я, и тут же пожалела.

Потому что Демьян наклонился ко мне. Резко и близко. Так близко, что я почувствовала запах — древесина, табак и что-то терпкое, импортный парфюм. Диор Саваж? Тот самый запах. Прямиком из сна.

— Знаю, — сказал он тихо, глядя мне в глаза. — Ещё как знаю, мелочь пузатая. Продемонстрировать?

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Отвали, — выдавила я, но голос предательски дрогнул.

— Как скажешь, мелкая.

Он развернулся и ушёл, даже не взяв кофе. А я стояла, сжимая стаканчик так, что обжигала пальцы, и пыталась унять дрожь.

— О боже, — выдохнула Римма. — Он на тебя смотрел! Так смотрел! Сонька, он в тебя втюхался! Бли-и-ин! Ну почему не я?!

— Он просто прикалывается, — отрезала я. — Идём уже, опоздаем и получим пизды от Михал Федоровича.

— Ой, точно, не стоить злить старого маразматика!

* * *

Лекция тянулась бесконечно. Профессор Михаил Фёдорович бубнил про теорию коммуникации, а я сидела и смотрела в одну точку. Перед глазами стоял Демьян. Его глаза. Его запах. Его голос, когда он сказал: «

Продемонстрировать

«.

Я тряхнула головой. Нет! Это просто совпадение. У многих мужчин есть татуировки. Многие пахнут древесиной — может, у него одеколон такой. И голос... ну, голос мог просто показаться. Да, и вообще, черт его знает, почему моё воображение во сне нарисовало татуировки именно этого конченного уебана!

Но почему тогда сердце колотится как бешеное?

— Соня! — Римма ткнула меня локтем. — Ты чего, уснула? Лекция кончилась. Пошли!

Я очнулась. Аудитория пустела, профессор собирал бумаги и потирал кончик усов.

— Пойдём в столовую? — предложила Римма. — Я умираю с голоду.

— Окей, пошли.

В столовой было шумно. Мы взяли подносы с едой, которую есть было невозможно — рис с котлетой, похожей на подошву, — и уселись за столик у окна. Римма тут же включила режим «светская беседа»:

— А ты знаешь, что Греховный перевёлся к нам с какого-то спортивного вуза? Говорят, он был чуть ли не чемпионом по боям без правил. Заваливал противников с разным весом! Представляешь, какие у него мощные руки?

— Представляю, — буркнула я, и тут же покраснела, потому что действительно представила. Эти руки на моём теле.

— Ой, смотри, кто идёт! — Римма аж подпрыгнула.

Я обернулась. В дверях столовой стоял Никита. Милый, светлый Никитосик в своей неизменной рубашке с длинным рукавом. Он искал кого-то взглядом и, увидев меня, заулыбался.

— Сонечка! — он подошёл к нашему столику, чмокнул меня в щёку. — Я думал, ты на лекции. Решил зайти, проведать.

— Какая прелесть, — пропела Римма не без иронии. — Прямо рыцарь без страха и упрёка. Только коня не хватает.

Никита смутился. Он вообще часто смущался. Особенно в присутствии Риммы, которая вела себя прямо, как танк.

— Я, наверное, не вовремя? — спросил мой рыжеволосый ангел.

— Нормально, — я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла искренней. — Садись. Будешь есть? Могу дать кекс, котлету не советую…

— Я не голоден. Я просто... соскучился, милая.

Римма закатила глаза и демонстративно уткнулась в телефон.

— Я вам не мешаю, голубки?

Мы поболтали о пустяках, сцепив ладони под обеденным столом. Никита рассказывал о семинарии, о том, как они изучают жития святых, как отец настоятель хвалил его за усердие. Я кивала, поддакивала, а сама думала о другом. О том, что когда Колокольников целовал меня в щёку, я ничего не почувствовала. Ни бабочек в животе, ни тепла. Только лёгкое раздражение от того, что он пришёл без предупреждения. И укол стыда… С чего бы это? Навряд ли Никита возвысится в своей приходской школе настолько, что начнет читать мои эротичные мысли… ему не стоит знать о моих снах. Я никогда ему об этом не расскажу.

И о том, что когда Демьян наклонился ко мне у автомата, у меня внутри всё перевернулось.

— Соня? Ты слушаешь?

— А? Да, конечно. Про отца настоятеля.

Никита посмотрел на меня с лёгкой обидой.

— Ты какая-то рассеянная сегодня. Всё хорошо?

— Просто не выспалась, — соврала я. — Ночью писала.

— Опять свои рассказы? — Никита поморщился. — Сонечка, я понимаю, что это твоё творчество, но... ну зачем тебе это? Там же всё про людские страсти. Это же нехорошо, это же грешно…

Я внутренне напряглась.

— Это просто выдумка, Никита. Фантазия. Это не призыв к действию.

— Но мысли же греховные, — настаивал он. — Помыслы. Они тоже оскверняют душу. Ты же хочешь, чтобы у нас были чистые отношения?

— Хочу, — сказала я. — Конечно, хочу.

— Тогда зачем тебе это? Напиши что-нибудь другое. Про природу, про добро, про божьи заповеди...

— Про природу скучно, — буркнула я.

Римма хихикнула в кулак, пытаясь не выплевать недожеванную тефтелю.

— Ладно, — Никита вздохнул. — Я пойду, наверное. У меня ещё подготовка к исповеди. Ты сегодня придёшь в храм?

— Я... может быть. Если успею.

Он поцеловал меня в лоб и ушёл. Я смотрела ему вслед и чувствовала только облегчение.

— Сонь, — Римма отложила телефон. — Ты его любишь?

— Что?

— Я спрашиваю: ты его любишь? Потому что со стороны это выглядит так, будто ты терпишь его из чувства долга.

— Я люблю Никиту, — твёрдо сказала я. — Он хороший. Он правильный.

— Скучный он, — поправила Римма. — Пресный. Как этот рис.

Я посмотрела на свою тарелку. Рис действительно был пресным…

* * *

После пар я пошла домой пешком. Нужно было проветрить голову. Октябрьский ветер трепал волосы, задувал за шиворот, но я почти не чувствовала холода. В голове был калейдоскоп из мужиков — Никита, Греховный, ночной незнакомец.

Я достала телефон и зашла на фикбук. Новых сообщений не было. Мой подписчик молчал. Я пролистала его страницу — пусто. Ни аватарки, ни информации, ни других комментариев. Он существовал только в моём профиле.

Пальцы сами напечатали:

«Привет. Где ты?»

Отправила и тут же пожалела. Что я делаю? Зачем пишу незнакомцу, который, возможно, страшный маньяк?

Ответ пришёл через минуту:

«Рядом.»

У меня похолодела спина. Я оглянулась. Вокруг никого. Только редкие прохожие, спешащие по своим делам.

«Что значит "рядом"?»

«То и значит. Вижу тебя сейчас. Ты такая красивая, когда замерзаешь. Щёки краснючие, глаза от ветра блестят.»

Я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. Я снова оглянулась — никого.

«Ты следишь за мной?»

«Скорее, охраняю.»

«От кого?»

«От всех. Особенно от святош, которые не знают, как правильно ласкать свою девочку.»

Я сглотнула.

«Ты про Никиту?»

«Я про всех, кто не видит, какой в тебе потенциал.»

Последнее слово обожгло.

«Я не твоя подружка, чтобы ты так смело рассуждал обо мне.»

«Моя.»

«Я. НЕ. ТВОЯ.»

«Правда? А кто же тогда стонал прошлой ночью? Кто усердно заглатывал мой член?»

Я выронила телефон. Буквально выронила из рук, и он упал на асфальт. Повезло, что не разбился — только треснул угол экрана. Поднимая его дрожащими пальцами, я чувствовала, как горят щёки. Прошлая ночь. Он сейчас говорит про прошлую ночь.

Но прошлой ночью я спала. Или нет?

«Я ничего не помню», набрала я.

«Я знаю. Я на это и рассчитывал.»

Мир покачнулся. Я прислонилась к стене какого-то соседнего кирпичного здания, потому что ноги перестали держать.

Значит, во сне было не то, что я думала? Значит, это, блять, и не сон был вовсе?!

Я судорожно пыталась вспомнить. Обрывки. Темнота. Чьи-то руки. Губы. Не там, где я ждала. Гораздо ниже…

«Что ты сделал?» — напечатала я, но стёрла.

Вместо этого написала:

«Что было прошлой ночью?»

Ответ пришёл не сразу. Я стояла, вцепившись в телефон, и боялась дышать.

«Ты сказала, что ты девственница. Что бережёшь себя для семинариста. Я не стал брать то, что ты хочешь подарить другому. Но я взял то, что ты готова была дать.»

«И что же?»

«Себя. Своё удовольствие. Свои стоны. Я хотел, чтобы ты узнала, каково это — быть желанной. Чтобы ты поняла, что твоё тело создано не для скучного монаха, а для дикой пожирающей страсти.»

Я читала и не верила. Это было... это было почти красиво. Почти романтично. Если забыть, что это пишет потенциальный маньяк, который, возможно, следит за мной прямо сейчас.

«И что ты сделал?» — повторила я.

«Я опустился на колени. Раздвинул твои бёдра. Отодвинул маску, чтобы мои губы и язык касались твоей сладкой киски. И долго лизал твою горошинку, пока ты не закричала в конвульсиях. Пока не вцепилась мне в волосы и плечи. Пока сладко не кончила. Ты была такой сладкой, Сонечка. Я пил тебя, как воду. И не мог напиться. И я бы сделал это снова, девочка моя. И непременно сделаю…»

Я закрыла глаза. И память — или фантазия? — послушно нарисовала картинку.

Его голова между моих ног. Его язык — горячий, настойчивый. Мои пальцы, сжимающие простыню. И это нарастающее, пульсирующее чувство, от которого хочется кричать.

— Господи, — прошептала я. — Во мне реально бесы засели…

«Ты злишься?» — спросил он.

Я не знала. Злюсь? Должна злиться. Меня... ну, не изнасиловали в классическом смысле, но сделали что-то очень интимное без моего осознанного согласия. С другой стороны... во сне. Если это был сон. Если это всё только неразумный сон девушки, что страдает лунатизмом… я ли это? Или не я? Как я могла в трезвом уме и памяти изменить тому единственному?

«Кто ты?» — написала я.

«Тот, кто любит тебя уже очень давно.»

«Покажись.»

«Ещё рано, ты не готова.»

«Когда я тебя увижу?»

«Когда будешь готова.»

«Я готова.»

«Нет. Ты ещё веришь, что любишь Никиту. Ты ещё не поняла, что он тебе чужой. Когда поймёшь — я точно приду, и сниму маску.»

Я хотела ответить, но он написал ещё:

«А пока — спи. И знай: сегодня ночью я снова буду с тобой, чтобы снова подарить тебе рай. Как хочешь — в попку или снова в ротик? Я бы предпочел твою узенькую анальную дырочку, но предлагаю даме выбор, как истинный джентельмен.»

Я зашлась краской. Стоя посреди улицы, с телефоном в руках, я горела как в огне.

«Не смей», — напечатала я, но палец завис над кнопкой отправки.

А если я хочу, чтобы посмел?..

Эта мысль ударила наотмашь. Я хочу? Я действительно хочу, чтобы ко мне ночью пришёл незнакомец и... делал непотребства? Я, Соня Хорошева, примерная девушка с правильным парнем, хочу этого?

Да.

Боже, да.

Я удалила сообщение и убрала телефон.

* * *

Дома я первым делом залезла под душ. Вода была почти ледяной, но жар не уходил. Я стояла, прижавшись лбом к плитке, и пыталась успокоить дыхание. Тело помнило. Даже если разум отказывался верить, тело помнило всё — прикосновения, поцелуи, этот невероятный, сводящий с ума язык. Я опустила руку вниз и ахнула — там было мокро. Очень мокро. Только от мыслей. Только от его жгучих слов. Долбанная психопатка!

— С ума сойти, — прошептала я.

Выключив воду, я закуталась в халат и вышла из ванной. Телефон мигал уведомлением.

Фикбук. Он снова написал.

«Не пытайся не хотеть меня. Бесполезно. Я сделаю так, что этой ночью ты забудешь, как дышать. Ложись скорее спать, Соня. Я жду.»

Я посмотрела на часы. 21:47. Рановато для сна. Но сил не было совсем. Я легла в кровать, уставившись в потолок. За окном шумел ветер, где-то лаяла собака. Обычный вечер. Но внутри всё кипело.

— Я не засну, — сказала я вслух. — Я специально не засну. Я буду сидеть и ждать. И если он появится...

Что тогда? Что я сделаю? Закричу? Ударю? Или обниму?

Ответа не было.

Глаза слипались. Как назло. Борьба со сном длилась минут двадцать, а потом темнота всё-таки накрыла меня мягкой волной.

* * *

Я открыла глаза.

Та же комната. Та же лампа. Тот же мужик в наколках и капронке — сверху.

— Не спится? — усмехнулся незнакомец.

Я хотела ответить, но не успела. Он уже сползал вниз, целуя дорожку от моей шеи до ключиц, до груди, до живота.

— Не надо, — выдохнула я. — Пожалуйста../Подожди...

— Чего ждать? — его голос был хриплым. — Я уже достаточно ждал, яйца аж пухнут. Хочу кончить, милая.

Незнакомец раздвинул мои бёдра. Я хотела свести их, но не могла — словно тело мне не подчинялось. Или не хотело подчиняться.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я посмотрела. На прорези маски, за которыми горели глаза. В них было что-то первобытное. Голодное.

— Я буду долго трахать тебя язычком, — сказал он. — Я буду так, что ты забудешь своё имя. А утром будешь гадать, было ли это на самом деле.

И он опустил голову.

Я почувствовала его дыхание на самом чувствительном месте. Тёплое, щекочущее. А потом — губы. Мягкие, но требовательные. Он слегка отодвинул край маски — ровно настолько, чтобы освободить рот. И припал к моей плоти, как к источнику жизни.

Это было... это было неописуемо.

— Ты всегда такая гладкая? Неужто стараешься для своего духовника?

Его язык — горячий, влажный, настойчивый — скользнул по выбритым складочкам, раздвигая их, исследуя. Я выгнулась, вцепившись в простыню. Незнакомец не просто лизал — он пил меня. Жадно. Глубоко. Так, будто умирал от жажды, а я была единственным спасением.

— Ах... — вырвалось у меня.

Он замер на секунду, поднял глаза. Усмехнулся — я почувствовала это по движению губ.

— Нравится?

Я не могла ответить. Только закусила губу и кивнула. Волшебное ощущение… Он снова опустил голову. И теперь действовал ещё активнее. Его язык проникал внутрь, вылизывал, дразнил. Он находил самые чувствительные точки и давил на них, пока я не начинала дрожать.

— Пожалуйста, — выдохнула я. — Пожалуйста...

— Что? — он оторвался на мгновение. — Что «пожалуйста»?

— Не останавливайся.

— И не думал.

Он обхватил губами клитор, слегка потянул на себя. Я закричала. Не сдержалась. Просто закричала, потому что это было слишком. Слишком хорошо. Слишком остро. Слишком ахуенно, черт возьми!

Он сосал меня. Медленно, ритмично, втягивая в себя этот чувствительный бугорок, одновременно работая языком. Его пальцы сжимали мои бёдра, не давая вырываться. Не то чтобы я хотела вырываться. Я хотела только одного — чтобы это длилось вечность. Внутри закручивалась пружина. Туже. Ещё туже. Я чувствовала, как приближается что-то огромное, пугающее и желанное одновременно. Параллельно я заметила, как он не забывал мастурбировать и себя, а позже и вовсе нагло вложил свой член в мою ладонь, призывая надрачивать ему.

— Я сейчас... — выдохнула я. — Я...

— Мхм…

Он ускорился. Его язык мелькал, как у змеи, дразня, проникая, лаская. Он вбирал в себя всю меня, всю мою влажность, все мои стоны.

И когда пружина лопнула, я зашлась в крике. Мир взорвался фейерверками, рассыпался на миллионы осколков, и в каждом был он. Его рот. Его язык. Его жадность. Он не остановился. Продолжал лизать, пить, вбирать, пока последние судороги не затихли. А потом поднялся надо мной, облизал губы — я видела блеск влаги на них сквозь прорезь маски.

— Сладкая, — выдохнул он. — Самая сладкая девочка.

Я не могла говорить. Только смотрела на него затуманенным взглядом.

— Спи, — он поцеловал меня в лоб, надавливая на мою сонную артерию. — Завтра свидимся для дальнейших открытий…

Я хотела спросить, когда я увижу его лицо. Хотела спросить, кто он. Но веки уже слипались.

— Я люблю тебя, — услышала я сквозь сон. — Моя Соня.

И провалилась в темноту.

* * *

Утро. Яркое солнце бьёт в глаза. Я лежу в своей кровати, в своей пижаме, и смотрю в потолок. Всё болит. Не так, как после первого раза. По-другому. Тянуще, сладко, ноющей болью внизу живота. Я опускаю руку и касаюсь себя через трусы. Мокро. Очень мокро.

И запах. Тот самый. Я сажусь и принюхиваюсь — пахнет сексом. Пахнет им.

На тумбочке вибрирует телефон.

Фикбук. Сообщение.

«Доброе утро, сладкая. Как спалось?»

Я смотрю на экран и чувствую, как между ног снова становится влажно.

— Что ты со мной делаешь? — шепчу я.

Снова новое сообщение:

«Сегодня ночью я хочу попробовать тебя снова. Ты не против?»

Я должна сказать «нет». Должна послать его, заблокировать, заявить в полицию.

Вместо этого пальцы сами печатают:

«А если я скажу "да"?»

«Тогда сегодня я сделаю так, что ты потеряешь голос от стонов.»

Я зажмурилась. А когда открыла глаза, прочитала ещё одно:

«И кстати, передавай привет Греховному. Мы с ним сегодня пересекались.»

Телефон выпал из рук.

Греховный.

Демьян Греховный.

— Нет, — прошептала я. — Только не он. Пожалуйста, только не этот придурок с серьгой. Они что знакомы?!

Но где-то в самой глубине души уже разгорался огонёк. Маленький, тёплый, опасный. Телефон снова завибрировал. На этот раз мне звонила Римма.

— Сонька! — заорала она в трубку. — Ты не поверишь! Греховный сегодня ночью видел мой сон! Представляешь? Я ему рассказала, а он говорит: «Я знаю, тебе снился я». Откуда он знает? Он что, экстрасенс?

Я замерла.

— Он... видел твой сон?

— Ну да! Я ему про сон, а он улыбается так загадочно и говорит: «Я знаю, тебе снился я». И ушёл! Сонь, это судьба!

— Римма, — сказала я медленно. — А где он был сегодня ночью?

— Понятия не имею. А что?

— Ничего.

Я положила трубку и уставилась в потолок.

Греховный знал, что Римме он снился. Потому что... потому что он умеет проникать в сны? Или потому что он сам — тот, кто приходит ко мне? Господи, ну что за ересь?! Он просто самовлюбленный имбецил! По его мнению только его императорское высочество может сниться незамужним девушкам! Столько вопросов, и ни одного ответа! Мне срочно нужен Никита, мне срочно нужно трахнуться, и эти проклятые сновидения меня покинут!

Мне нужен ЧЛЕ-Е-Е-ЕН!

Откуда аноним знает Греховного?! Они учатся вместе? Они с одного факультета?

— Только не он, — прошептала я. — Господи, только не этот придурок.

Но губы сами расплывались в улыбке…