Я сижу на высоком кухонном стуле и чувствую себя персонажем дешёвого анекдота. Только что я чуть не занялась сексом с парнем, которого ненавидела два года, меня застукал его голый брат, и теперь я пью ромашковый чай из кружки с надписью «Best Brother Ever» и пытаюсь понять, как я вообще здесь оказалась.

Стул высокий — барный, с хромированными ножками и кожаным сиденьем. Мои короткие ноги-спички не достают до пола, и я болтаю ими, как пятиклассница на линейке, чувствуя себя ужасно нелепо. Джинсы я застегнула, но футболка порвана — пуговица у декольте отлетела куда-то в спальне Демьяна, и теперь ткань сползает с плеча, открывая лямку лифчика. Каждый раз, когда я её поправляю, она снова настойчиво съезжает.

— Давай помогу, — Вадим оказывается рядом раньше, чем я успеваю моргнуть.

Он уже в спортивных штанах фирмы «Kappa» — слава всем богам, — но всё ещё голый по пояс, и его татуированная грудь маячит прямо перед моим носом. Вадим поправляет лямку моего лифчика через ткань футболки, пальцы задерживаются на плече на секунду дольше, чем нужно, и я чувствую, как по спине бегут мурашки.

— Спасибо, — выдавливаю я, отодвигаясь.

— Не за что, — он улыбается, подвигает ко мне сахарницу, а рядом ставит коробку конфет. — Шоколадные, с ликёром. Мои любимые. Можно и чай пить, и прибухнуть — зачетно же? Попробуешь?

Я смотрю на коробку. Дорогая, в бордовой упаковке, с золотым бантом. Он открывает её, выбирает конфету, протягивает мне.

— У неё аллергия на орехи, — рявкает Демьян откуда-то из-за спины.

— Здесь нет орехов, — не оборачиваясь, отвечает Вадим. — Я проверял.

Я беру конфету, чтобы прекратить этот цирк. Ликёр сладкий, жгуче-тёплый, с небольшими нотками темного шоколада растекается по языку. Вадим смотрит, как я жую, и его пристальный такой же шоколадный взгляд задерживается на моих губах.

— Вкусно? — спрашивает он.

— Угу.

— Я счастлив.

Демьян возникает рядом, отодвигает Вадима плечом и встаёт между мной и братом, как живая стена. В руках у него черный кожаный бумажник. Gucci. Я узнаю логотип, потому что Римма на такие же смотрела в «ЦУМе» и говорила, что это «must have для настоящего мачо». Демьян открывает его, достаёт пачку ровных купюр. Я вижу, как мелькают зелёные и синие бумажки — доллары, евро, что-то ещё. Он отсчитывает, не глядя, толстую пачку, кладёт на столешницу между нами.

— Вот, — говорит он, и голос у него такой, будто он выносит приговор. — Этого вполне хватит на съём квартиры в другом районе. Подальше от меня. Проваливай.

Я замираю с конфетой в руке.

Вадим смотрит на деньги, потом на брата. Его лицо не меняется — всё та же лёгкая, расслабленная улыбка. Он чешет затылок, задумчиво, будто решает, куда пойти поужинать.

— С чего ты взял, что я перееду? — говорит он, подвигая ко мне сахарницу ещё ближе, хотя она и так стоит вплотную к моей кружке. — Меня вполне устраивает моя квартира в центре Москвы-Сити.

— Это не ТВОЯ квартира, — цедит Демьян, и я вижу, как напряглись мышцы на его челюсти.

— Верно, — Вадим берёт конфету из коробки, отправляет в рот, жуёт с видом человека, который смотрит утреннее шоу. — Как и не твоя. Наши родители купили её для нас. Так что засунь свои бабки себе в зад.

Я давлюсь чаем.

— Так, ребят, брейк! — выставляю я руку между ними, чувствуя себя учительницей в детском саду. — Как давно вы породнились?

Наступает мертвая тишина. Демьян сжимает челюсть так, что мне кажется — сейчас зубы рассыплются. Вадим, наоборот, расслабляется, опирается спиной о столешницу, скрещивает руки на груди. Его татуировки — дракон, и князь Владимир, обвивающие предплечье, — поблёскивают в свете кухонной лампы.

— Месяц назад, — говорит он спокойно. — Моя мама сообщила мне о помолвке с Греховным старшим.

Вадим смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то новое — не насмешка, не флирт. Усталость, что ли.

— Это такой же шок и для меня, как и для тебя, Сонечка, — продолжает он, берёт с тарелки ещё одну конфету, надкусывает. — Давай переживём эту страшную участь вместе, милашка?

— Бляяяя, ты прям нарываешься, — рычит Демьян, и я чувствую, как воздух между ними накаляется.

Он делает шаг к брату, и я на секунду вижу в его глазах то, что обычно видела только ночью — дикое, первобытное, готовое рвать и кромсать. Вадим не двигается. Стоит с конфетой в зубах, смотрит на Демьяна с лёгкой усмешкой, и я понимаю — он специально его провоцирует.

— Короче, — Демьян поворачивается ко мне, и его голос становится жёстким, командным, — Соня — моя девушка, и меня нихуя не устраивает, что ты будешь ошиваться в этой квартире, где…

— Где ты будешь трахаться со своей

новой

телочкой? — заканчивает за него Вадим, жуя конфету.

Я чувствую, как лицо заливается краской. Демьян краснеет — я впервые вижу, как он краснеет, — и это зрелище почти стоит всего этого абсурда.

— Вадим, — предупреждает он.

— Слушай, — Вадим делает вид, что не замечает угрозы. Он берёт ещё одну конфету, вертит в пальцах, рассматривает на свету. — А ты прошлым девушкам сообщил, что у тебя новая пассия, а? Отправил им рассылку в мессенджере? Может, в телеграмм-канале пост выставил?

Я смотрю на Демьяна. Его лицо становится каменным.

— Закрой ебальник, — цедит он, и в его голосе — обещание медленной, мучительной смерти.

— А что такого? — Вадим пожимает плечами, незатейливо отправляет очередную сладость в рот. — Просто интересно, они вообще в курсе, что ты уже переключился на новую писичку, или как обычно узнают из соцсетей, когда ты меняешь статус?

— Вадим, — я вмешиваюсь, потому что чувствую — ещё секунда, и они подерутся, а мне потом объяснять в полиции, почему два здоровых лба с голыми торсами выясняют отношения на кухне, а рядом сидит девушка с порванной футболкой. — Может, хватит?

— Она права, — Демьян выдыхает, но я вижу, как дрожат его руки. — Хватит.

— Я всегда за, — Вадим поднимает руки в примирительном жесте. — Мир, дружба, жвачка. Тем более у нас теперь общая семья, да? Всё общее. Как там пелось? Если с другом вышел в путь, веселе-е-е-й до-орога-а! Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной! А и да… — Вадим скрючивает гримасу, — Как говорил Доминик Торрето из Форсажа — «нет ничего важнее семьи».

Я кашляю в кулак, пытаясь подавить прилив смеха. Ведь это было реально забавно.

— Представь себе, Сонечка, — продолжает он. — Мы теперь не просто соседи по квартире. Мы братья. Сводные, но всё же. Моя маманя и его батяня решили, что в их возрасте пора обрести друг друга. И теперь мы с Демьяном должны делить одну квартиру, один тренажёрный зал и…

— И что? — я чувствую, что ответ мне не понравится.

— И всё остальное, — он кивает на меня. — Похоже, мой брат решил, что ты теперь тоже его собственность, а значит, и я долю имею в этой милой недвижимости…

— Она не собственность, — рычит Демьян.

— А кто она, мистер рекламное лицо колготок Кальцедонии? — Вадим поворачивается к нему. — Ты спросил её, хочет ли она быть твоей девушкой? Или ты просто решил, что разок заглянул к ней с чулком на башке, то теперь она твоя по умолчанию, безвозвратно и бесповоротно?

Я смотрю на Демьяна. Он молчит. Смотрит в пол, и я вижу, как напряжены его плечи.

— Демьян? — тихо спрашиваю я.

— Я… — он поднимает глаза, и в них — растерянность, которую я никогда раньше не замечала. — Я думал, это очевидно.

— Очевидно? — я чувствую, как внутри закипает злость. — Ты приходил ко мне по ночам в маске. Ты делал вид, что насилуешь меня. Ты следил за мной, писал сообщения от лица анонима, а наяву называл мелочью пузатой. И ты думаешь, что это очевидно?

— Теперь ты так запела… — он трёт затылок, и я впервые вижу Демьяна Греховного смущённым.

— Да-да, это пиздосик, — добавляет Вадим, открывая вторую конфету. — Со стороны — классическая нездоровая история «любви» сталкера к своей одержимости. Девочки такое любят почитать, но в жизни — упаси Господь.

— Ты вообще ебальник прикрой, — рявкает Демьян. — Ты сам на неё пялился в парке, когда она…

— Когда я что? — я перевожу взгляд на Вадима.

Тот замирает с конфетой в зубах. Демьян понимает, что ляпнул лишнее, и закрывает рот.

— Когда я что?! — повторяю я, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

Вадим медленно дожевывает конфету, медленно облизывает пальцы. Я завороженно смотрю, как его язык скользит по подушечкам.

— Когда она отдыхала под дубом, — говорит он, и в его глазах вспыхивают огоньки. — Очень… усердно отдыхала.

— Вадим, — предупреждает Демьян.

— Что? — Вадим невинно хлопает пушистыми коровьими ресницами. — Я просто шёл по парку, увидел девушку, которая нуждалась в помощи, предложил проводить. Всё цивилизованно. В отличие от некоторых, кто предпочитает капронки и ночные вторжения.

— Я убью тебя, — говорит Демьян совершенно спокойным тоном, и я понимаю, что он не шутит.

— Мальчики, — я встаю между ними, упираясь руками в их груди. Одна рука — в князе, вторая — в кельтских узорах. Под пальцами — горячая кожа, твёрдые мышцы, бешеный пульс. — Успокоились оба! Живо!

Они смотрят на меня. Сверху вниз. Два здоровых мужика, два брата, которые только что выясняли, кто из них больше псих.

— Я не поняла только одного, — говорю я, глядя на Демьяна. — Ты хочешь, чтобы я была твоей девушкой?

— Да, — отвечает он без колебаний.

— Мы ещё не обсуждали этот вопрос, кажется?

— О, так всё-таки я был прав, и официального запроса о статусе отношений не было? Ох-хо-хо! — парирует Вадим.

— София Сергеевна Хорошева, — Демьян берёт меня за руки, аккуратно сжимает. — Будь моей девушкой.

Я смотрю на него. На его зелёные глаза, на серьгу в ухе, на татуировки, которые я помню на ощупь. На губы, которые только что целовали меня так, что я забывала дышать.

— А ты, — я поворачиваюсь к Вадиму, — ты чего добиваешься?

— Я? — он улыбается, и в его улыбке нет ничего невинного. — Я просто хочу, чтобы у нас всё было честно. Со здравым спортивным интересом и конкуренцией.

— В каком смысле?

— В том, что если мой брат будет приводить сюда таких красивых девушек, — он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей щеке, — я имею право хотя бы познакомиться. По-соседски.

— Вадим, — рычит Демьян.

— Что? — Вадим отстраняется, поднимает руки. — Я просто знакомлюсь. Ничего лишнего.

Я смотрю на них. На двух братьев, которые делят квартиру, татуировки, гантели. И теперь, похоже, меня. Римма бы уже снимала трусы, подставляясь под обоих, но я — не Новикова, слава богу. Я сохраняю остатки разума и здравомыслия.

— Значит, так, — я сажусь обратно на стул, потому что ноги начинают дрожать. — Сейчас вы оба садитесь и спокойно, без рукоприкладства, объясняете мне, что здесь происходит. Как вы стали братьями. Почему живёте вместе. И что за девушки были до меня, — я смотрю на Демьяна, — если это, конечно, не секретная информация уровня скрытности ФСБ.

Демьян открывает рот, тут же закрывает. Вадим садится напротив, закидывает ногу на ногу, с видом человека, который собрался смотреть интересное кино.

— Это долгая история, — говорит Демьян.

— А мы никуда не спешим, — я беру кружку с чаем, делаю большой глоток. — Выкладывай.

Вадим тянется к коробке с конфетами, берёт ещё одну. Демьян смотрит на него, потом на меня, потом садится рядом, так близко, что я чувствую жар его тела.

— Ладно, — говорит он. — Но ты потом не говори, что не предупреждал.

— О чём?

— О том, что в этой семье все немного того, — он крутит пальцем у виска.

— Это ты про себя? — уточняет Вадим.

— Заткнись.

— Мальчики, — я стучу кружкой по столу. — Рассказывайте.

Демьян вздыхает, проводит рукой по волосам. Смотрит на меня, и в его глазах я вижу что-то новое — не злость, не похоть. Усталость.

— Мои родители развелись, когда мне было десять, — начинает Демьян. — Отец уехал в Москву, открыл бизнес, разбогател. Я остался с матерью. Потом он… — он замолкает, сжимает челюсть.

— Потом он вернул сыночку к себе и начал встречаться с моей матушкой, которая по совместительству работала его деловым партнером в европейских странах и переводчиком. — заканчивает Вадим, и в его голосе нет насмешки. — И мы с Демьяном стали жить вместе. Только он уже был взрослым, а я — пацаном, которого притащили в чужой дом.

— И вы не поладили? — спрашиваю я.

— Мы пытались, — Демьян смотрит на брата, и в его взгляде мелькает что-то неуловимое. — Но я был зол на весь мир, а он — мелкий засранец, который хотел, чтобы я стал его старшим братом.

— А ты не хотел?

— Я не хотел никого, — Демьян отворачивается. — Особенно после того, как мать сказала, что переезжает с новым мужем в Питер и я могу остаться в Москве у отца, если хочу.

— И ты остался, — догадываюсь я.

— И я остался, — он усмехается, но в усмешке нет веселья. — А этот, — кивает на Вадима, — приехал через год поступать в московский универ. И отец сказал, что мы будем жить вместе. Чтобы я за ним присматривал, как за родным.

— И ты присматривал? — я смотрю на Вадима.

— Ещё как, — Вадим улыбается, но в улыбке появляется что-то горькое. — Он меня чуть со свету не сжил. Потом мы подрались. Потом помирились. Потом я набил первую татуировку, и он сказал, что я идиот. Потом он набил свою, и я сказал, что он копирует меня.

— Я не копирую, — возражает Демьян.

— Копируешь, — Вадим показывает на свой дракон. — У меня лучше!

— У тебя херня, а не дракон.

— У тебя узоры для бабушкиных платков.

Я смотрю, как они препираются, и понимаю — это их способ быть близкими. Ссориться, дразниться, но при этом жить в одной квартире, делить одну ванную, одну кухню, одного тату-мастера.

— А девушки? — напоминаю я. — Какие девушки были до меня?

Демьян замолкает. Вадим смотрит на него с предвкушением.

— Ну, брат, рассказывай, — подначивает он. — Или мне?

— Заткнись, — Демьян смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то неуверенное. — Девушки были. Я не скрываю. Но ничего серьёзного.

— А со мной серьёзно? — я смотрю ему в глаза.

— С тобой — да, — он говорит это так, будто выносит приговор. — С тобой — серьёзно.

— Прям серьезно? И что, даже размер бюстгальтера ее запомнил? — уточняет Вадим, жуя конфету.

— Пошёл нахуй, — цедит Демьян, не отводя от меня взгляда.

Я чувствую, как внутри что-то тает. Несмотря на весь этот цирк, несмотря на брата, который подливает масла в огонь, несмотря на порванную футболку и деньги, которые Демьян пытался дать Вадиму, чтобы он съехал.

— Ладно, — говорю я. — Допустим, я твоя девушка. Что дальше?

— Дальше? — Демьян смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то жадное, голодное. — Дальше ты останешься у меня жить, и мы идём в мою комнату. И продолжаем то, что начали.

— А я? — напоминает о себе Вадим. — Мне что, в наушниках сидеть?

— В идеале — съехать, — Демьян не оборачивается.

— Не дождёшься, — Вадим встаёт, берёт кружку, направляется к выходу из кухни. На пороге оборачивается. — Сонечка, если передумаешь — моя комната дальше по коридору. Там тоже удобная пружинистая кровать. И я не надеваю капронки. Предпочитаю снимать…

— Убью, — рычит Демьян.

— Уже слышал, — Вадим ухмыляется и исчезает в коридоре.

Я остаюсь сидеть на высоком стуле, с кружкой в руках, с конфетой во рту, с порванной футболкой на плече. Рядом — Демьян, который смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение.

— Ты правда хочешь, чтобы я была твоей девушкой и осталась жить у тебя? — спрашиваю я.

— Правда.

— И что, нам теперь жить с этим? — киваю в сторону коридора.

— Я что-нибудь придумаю, — он берёт меня за руку, помогает слезть со стула.

Я оказываюсь совсем близко. Чувствую его запах, жар, слышу, как бьётся сердце.

— Например? — спрашиваю я.

— Например, — он наклоняется, и его губы касаются моего уха, — перестану давать ему деньги на конфеты. Может, тогда он начнёт экономить и съедет.

— Жестоко, — шепчу я.

— Это стратегия, — он посасывает мою мочку уха, и у меня подкашиваются ноги.

— Демьян…

— Идём, — он тянет меня за руку. — Пока он не передумал и не вернулся.

Мы идём по коридору. Мимо комнаты Вадима, из-за закрытой двери доносится музыка — что-то тяжёлое, гитарные рифы и барабаны. Демьян толкает дверь своей спальни, затаскивает меня внутрь, закрывает на замок.

— Знаешь, — говорит он, прижимая меня к двери, — у этой квартиры есть один плюс.

— Какой?

— Стены толстые.

Он целует меня, и я забываю про Вадима, про конфеты, про то, что только что выясняла отношения с двумя братами. Остаётся только он. Мой Демьян. Мой наглый, самоуверенный, невыносимый Греховный.

— Демьян, — шепчу я в его губы.

— Что, малышка? — усмехается он.

— Заткнись и целуй меня.

Он смеётся — низко, гортанно, — и я чувствую этот смех всем телом. А потом он целует, и мир снова исчезает. Остаёмся только мы.

За стеной играет музыка. Где-то далеко сигналят машины в потоке пробок. А я стою, прижатая к двери спальни Демьяна Греховного, и чувствую, что без проникновения сегодня мне не уйти.