Я лежу на кровати Демьяна, растрёпанная, сбитая с толку, с его губами на своих губах, и чувствую, как мир рушится и строится заново в одном единственном поцелуе.

Кончик его языка виртуозно скользит по моей нижней губе — медленно, дразняще, будто пробует на вкус. Я чувствую лёгкую терпкость и ментол — призрак сигарет и мятной жвачки, и что-то ещё — своё, греховное, от чего в голове мутится и не складывается воедино. Пальцы Демьяна вжимаются в мою талию, не давая шелохнуться, и я чувствую каждую шершавую точку на его ладонях, когда он ловко пересчитывает мои косточки на ребрах, как умелый пианист. Они обжигают кожу даже через тонкую ткань футболки, оставляя невидимые следы, которые горят ярче клейма. Я уже забываю, как дышать. Воздух застревает в лёгких, превращаясь в горячий, тягучий сироп, который растекается по венам, заставляя сердце учащенно биться. Всё теперь правильно. Всё теперь на своих местах. Мой аноним. Мой незнакомец в капронке. Мой Демьян. Тот самый, которого я ненавидела всем сердцем. Тот, чья наглая ухмылка вызывала желание врезать по самодовольной роже. Тот, кто называл меня «мелочью пузатой» и подкалывал при каждом удобном случае. Я презирала его за эту самоуверенность, за моднявую сережку в ухе, за татуировки, которые казались мне дешёвым понтом. Я тратила столько энергии на то, чтобы не замечать его, игнорировать, доказывать себе, что он меня совершенно не интересует.

А теперь его язык проникает в мой рот, и я отвечаю, потому что не могу иначе. Потому что всё это время я обманывала себя.

Его губы — плотные, обжигающие, жадные, не оставляющие выбора — давят на мои, и я чувствую, как внутри всё тает. Не как шоколад на солнце — нет. Как лёд под мощным напором горячей воды: мгновенно, без остатка, с шипением и паром, который застилает глаза. Я провожу руками по его груди — там, где только что колотила кулаками в бессильной злобе, — и теперь чувствую совсем другое. Твёрдые мышцы перекатываются под горячей кожей, пальцы натыкаются на шрамы, на гладкие линии татуировок, которые я помню на ощупь с той самой первой ночи. Кельтские узоры, сложное плетение, чёрные линии, уходящие на плечи, на шею, под ткань футболки. Я хочу стянуть её, увидеть всё, но Демьян не даёт — он прижимает меня к себе, не разрывая поцелуя, и я чувствую, как его член упирается мне в живот. И от этого осознания внизу живота разливается тягучая, сладкая тяжесть. Ух, как же я хочу его, хочу снова ощутить это приятное растяжение в своем влагалище.

Я помню, как вчера в универе Греховный нагло толкнул меня плечом в коридоре, и я зашипела на него, как разъярённая кошка. Помню, как смотрела на его спину, уходящую в аудиторию, и думала: «Ненавижу этого наглого качка!». А сейчас я вжимаюсь в него всем телом, ловя каждое движение его губ, и ненависть превращается в нечто такое, от чего сводит мышцы и темнеет в глазах.

Он пахнет так же, как в ту ночь. Древесина, табак, терпкий «Диор Саваж», который я презирала за навязчивость, а теперь вдыхаю так жадно, будто без этого запаха и вовсе задохнусь. В его волосах — лёгкий оттенок геля для душа с сандалом и мускусом, и я запускаю в них пальцы, чувствуя, как короткие тёмные пряди скользят между ними, колючие на затылке, мягкие на макушке.

— М-м-м, — мычу я в его губы, потому что не могу молчать, когда он так страстно целует.

Его язык находит мой, сплетается, дразнит, отступает и снова нападает. Я чувствую, как он улыбается — наглая, самоуверенная улыбка Греховного, от которой я раньше хотела бежать, а теперь хочу стереть поскорее поцелуем. И я её стираю. Я втягиваю его нижнюю губу, покусываю, посасываю, и чувствую, как напрягаются мышцы под моими пальцами.

— Ты сводишь меня с ума, — хрипит он мне в губы, и голос у него низкий, срывающийся, совсем не похожий на того самоуверенного понтореза, который подкалывал меня в столовой.

— М-м-м, ты и без меня сумасшедший придурок, — выдыхаю я, замечая, как между нашими блестящими губами сплетается тонкая нить слюны.

Брюнет отрывается от моих губ, смотрит сверху вниз. Я вижу его лицо в полумраке спальни — острые скулы, лёгкая щетина, которая колется, когда он трётся о мою щеку, и глаза. Зелёные, с золотистыми искрами, такие же, как сквозь прорези капронки. Я помнила этот взгляд. Я видела его во сне, я чувствовала его на себе в коридорах универа, я отворачивалась, делая вид, что мне всё равно. Но теперь я смотрю в ответ, и он — только мой.

— Ты даже не представляешь, сколько я ждал, — шепчет Демьян, и в его голосе — всё, что было между нами. Годы подколов, притворного равнодушия, бесконечных ночей, когда он приходил ко мне в маске, и я не знала, кто это.

— Слишком много слов, — говорю я, и в моём голосе появляется тот же вызов, который я бросала ему каждый раз, когда он называл меня мелочью. — Докажи действиям, что я зря тебя ненавидела всю свою жизнь.

— Ты никогда меня не ненавидела, — он проводит большим пальцем по моей нижней губе, стирая следы поцелуя. — Ты боялась, что я тебе понравлюсь.

— Наглый ты хрен…

— Твой наглый хрен, — перебивает Греховный и снова целует.

На этот раз жёстче. Глубже. Так, что я не успеваю вдохнуть. Его язык проникает в рот, исследует, дразнит, и я чувствую, как его ладонь скользит по моему боку, поднимается выше, накрывает грудь через ткань футболки.

Я выгибаюсь, вжимаясь в его ладонь, и Демьян сжимает сильнее, заставляя соски твердеть даже через лифчик.

— Чувствуешь уже, — шепчет он, — как тебя трясёт?

— Это от злости, — нахожу в себе силы сказать, но голос предательски дрожит.

— От злости, — парень усмехается, и я чувствую его улыбку на своей шее, куда он опускается губами. — Скажи это ещё раз. Может, поверю.

Я хочу ответить что-то острое, но он целует ямочку на шее, ту самую, чувствительную, где бьётся пульс, и все слова вылетают из головы. Я запрокидываю голову, вцепляясь в его плечи, и чувствую, как его губы спускаются ниже, к ключице, к родинке в форме сердечка.

— Демьян…

— Тсс, — он поднимает голову, смотрит мне в глаза.

Я тянусь к нему, чтобы поцеловать, но брюнет отстраняется, ловит мои руки, заводит их мне за голову, прижимая к подушке. Одной рукой держит оба запястья, второй — стягивает с меня футболку. Ткань трещит, и я остаюсь в одном лифчике — том самом, персиковом, который надевала к Никите, а теперь лежу в нём под Демьяном.

Он наклоняется и целует край лифчика, туда, где под кружевом прячется сосок. Я выгибаюсь, чувствуя, как его губы — горячие, влажные — проходят по ткани, заставляя её намокать, прилипать к коже. Он обводит сосок языком через кружево, и я понимаю, что сейчас закричу, если он не…

— Демьян…

— Что, малышка? — он поднимает голову, и его глаза блестят в полумраке. — Чего ты хочешь?

— Чтобы ты снял свою гребанную футболку, — говорю я.

Он усмехается, отпускает мои руки, стягивает футболку через голову. И я вижу его. Я видела его раньше — мельком, в спортзале, в коридорах, когда он снимал кофту. Но никогда так близко. Никогда вот так — когда я лежу под ним, а он смотрит на меня, и я могу рассматривать его, не отводя взгляда.

Широкие плечи, покрытые татуировками. Кельтские узоры, которые я помню на ощупь, теперь предстают передо мной во всей красе. Они начинаются на груди — сложное плетение, похожее на древние руны, — спускаются на рёбра, уходят на спину, оплетают руки. Я вижу, как двигаются мышцы под чёрными линиями, как играет свет на рельефном прессе, на кубиках, которых у него шесть, как в журналах. Тёмная дорожка волос спускается от пупка ниже, скрываясь за резинкой штанов, и я смотрю туда, чувствуя, как внутри всё сжимается в сладком предвкушении.

— Нравится? — спрашивает он, и я понимаю, что залипла.

— Ну-у-у, с пивком потянет, — выдавливаю я, чувствуя, как горят щёки.

— Ах ты сучка, — он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей шее. — Ты же вся горишь.

— Это от злости, — повторяю я, но голос сел, стал ниже, и он это слышит.

— Хорошо, — шепчет он, проводя носом по моей шее, вдыхая. — Тогда, может, ты расскажешь, что ненавидишь во мне больше всего?

— Всё, — выдыхаю я, чувствуя, как его язык касается мочки уха.

— Конкретнее.

— Твою самоуверенность, — говорю я, и он покусывает мочку, заставляя меня вздрогнуть. — Твою наглую ухмылку. То, как ты называешь меня мелочью.

— А что тебе нравится?

Я молчу. Он поднимает голову, смотрит мне в глаза.

— Скажи.

— Твои руки, — шепчу я. — То, как они меня чувствуют. Твои татуировки. Твой запах. То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу.

— А я никогда не думаю, что ты не видишь, — он проводит пальцем по моей щеке. — Я знаю, что ты всегда на меня пялишься!

Демьян целует меня, и в этом поцелуе — всё, что я отрицала так долго. Вся ненависть, которая была только маской для желания. Всё раздражение, которое было страхом перед тем, как сильно я хочу быть с ним. Я отвечаю, вжимаясь в него, чувствуя, как его член упирается мне в живот через джинсы, и понимаю, что больше не хочу ждать.

Я расстёгиваю его штаны, и он стонет мне в губы — низко, с хрипотцой, и этот звук разливается по моему телу горячей волной.

— Соня, — шепчет он, утыкаясь лбом в моё плечо. — Если ты продолжишь, я не отвечаю за себя.

— А я и не прошу отвечать, — я провожу рукой по его крепкому стояку, чувствуя, как он дёргается в моей ладони. — Я прошу…

Договорить я не успеваю.

— А я могу к вам присоединиться? — раздаётся за спиной.

Я замираю. Демьян замирает. Его губы всё ещё на моих, но мышцы напряглись так, будто он готовится к удару.

Я медленно поворачиваю голову.

В дверях спальни стоит Вадим.

Голый по пояс, с мокрыми волосами, с которых капает вода на татуированную грудь. На бёдрах — махровое полотенце, закрученное так низко, что я вижу тёмную дорожку волос, уходящую куда-то вниз. Он держит в руке кружку с чаем и смотрит на нас с искренним, почти детским любопытством.

— Я чайник поставил, — сообщает он, делая глоток. — Думал, вы тоже захотите. А вы, я смотрю, уже… заняты.

— Вадим, — голос Демьяна становится низким, опасным. Зрачки сужаются, желваки ходуном ходят. Греховный все ещё лежит на мне, и я вижу, как широкие ноздри раздуваются от зарождающегося гнева. — Выйди.

— Куда выйти?

— Свали нахуй!

— Это же и моя квартира, брат, — Вадим делает шаг в комнату, и я в панике дёргаюсь, пытаясь натянуть на себя что-нибудь. Демьян прижимает меня к кровати, не давая вскочить, и я оказываюсь в западне — между его горячим телом и взглядом его сожителя.

Брат?! Вадим — брат Демьяна?!

— Твоя комната — дальше по коридору, — цедит Греховный. — А это моя.

— Ах, ну да, — Вадим кивает, но не уходит. Он прислоняется плечом к дверному косяку, шумно отхлебывает чай и смотрит на меня. — Кстати, привет, Сонька. Не ожидал тебя здесь увидеть. Хотя, судя по виду Демьяна, он то очень даже ожидал. И даже ждал!

Я чувствую, как лицо заливается краской. Я в чужой спальне, на чужой кровати, в джинсах, которые расстёгнуты, и футболке, которую уже почти сняли. А надо мной нависает мужик, который, кажется, сейчас кого-то убьёт. И этот кто-то — его брат.

— Вадим, — рычит Демьян, и в его голосе появляются нотки, от которых мне хочется провалиться сквозь землю. — Я сейчас встану и вышвырну тебя в окно вместе с твоим чаем.

— Ты же знаешь, я люблю чай, — Вадим делает ещё глоток, совершенно не обращая внимания на угрозы. — Особенно с ромашкой. Успокаивает нервы. Тебе бы тоже не помешало, братишка.

Я не выдерживаю. Скидываю с себя оцепеневшего Демьяна, вскакиваю с кровати, одной рукой придерживая расстёгнутые джинсы, второй — пытаясь натянуть футболку обратно.

— Я… мне, наверное, пора, — выпаливаю я, делая шаг к выходу.

Вадим ловко перекрывает проход, загораживая дверь. Я упираюсь носом в его татуированную грудь, пахнущую гелем для душа и чем-то сладковатым. Полотенце на его бёдрах пугающе близко к тому, чтобы развязаться.

— Куда же ты, Сонечка? — в его голосе появляется та самая насмешливая нотка, которая была в парке. — Ты же только пришла. Чай не пила. Невежливо уходить, не выпив чаю.

— Она никуда не уходит, — Демьян оказывается за моей спиной, его руки обхватывают мою талию, притягивая обратно. — И чай она будет пить в другой раз. Без тебя. А ты сейчас же свалишь, по-хорошему…

— Обижаешь, брат, — Вадим делает шаг вперёд, и я оказываюсь между двумя горячими телами, как бутерброд. — Мы же всё делим пополам.

— Не всё, — голос Демьяна становится ледяным.

— А Соня? — Вадим наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей макушке. — Ты с ней уже трахнулся? Кто она теперь для тебя? Твоя девушка?

— Моя, — рычит Демьян, прижимая меня к себе так, что я чувствую каждый мускул.

— А она в курсе? — Вадим смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах пляшут чёртики. — Соня, ты в курсе, что теперь ты собственность моего брата? Знаешь, что ты влипла по полной. Или у тебя нет права голоса?

Я вырываюсь из двойного кольца, отскакиваю к стене, чувствуя себя загнанным зверьком.

— Вы что, совсем охренели?! — ору я. — Я вам не вещь, чтобы меня делить! И что за хрень здесь вообще происходит?! Вы — братья? С каких пор?!

— С тех пор как моя мать и его папаня решили связать себя узами брака. — Поясняет шатен, поправляя полотенце на бедрах.

Демьян и Вадим переглядываются. В их взглядах читается что-то неуловимое — то ли острая вражда, то ли странное взаимопонимание.

— Мы живём вместе, — уже спокойнее говорит Демьян, делая шаг ко мне. — Это общая квартира. У каждого своя комната. Вадим просто…

— Любит делать всё вовремя, — подхватывает Вадим. — Особенно мешать старшему братику. Это у меня в крови.

— Ты специально вышел, — цедит Демьян. — Ждал, пока я приведу её.

— Не специально, — Вадим улыбается самой невинной улыбкой, какую я когда-либо видела. Прямо падший ангел во плоти! — Я просто почувствовал, что в доме появилось что-то… невероятно вкусное.

Шатен смотрит на меня, и его взгляд спускается от лица к шее, задерживается на ключицах, скользит ниже. Я понимаю, что футболка так и не натянулась нормально, и одно плечо осталось обнаженным.

— Отвернись, — рявкает Демьян.

— А что я там не видел? — Вадим не отводит взгляда. — Соня, у тебя такая милая родинка на ключице. Очень сексуально. Можно потрогать?

Я натягиваю футболку с такой силой, что трещит шов.

— Всё, я ухожу, — заявляю я, пробираясь к двери. — Вы оба ненормальные.

— Не уходи, пожалуйста, — Демьян перехватывает меня за руку. — Мы сейчас… разберёмся.

— Разберитесь друг с другом без меня, — я вырываюсь, чувствуя, как в груди клокочет злость, обида и — чего уж там — лёгкая паника. — Я не собираюсь стоять и слушать, как вы меня делите, как барана!

— Какого барана? — искренне удивляется Вадим. — Скорее, как милую блеющую овечку.

— Вот же жуть! — я вылетаю в коридор, на ходу застёгивая джинсы.

— Соня, подожди! — Демьян выскакивает за мной, но Вадим вдруг оказывается на его пути.

— Дай девушке прийти в себя, — говорит он, положив руку на плечо брата. — Ты её напугал.

— Это ты её напугал, — Демьян скидывает его руку. — Вышел в чём мать родила, с полотенцем, блять…

— А что мне было делать? Я душ принимал! — Вадим критично разводит руками, и полотенце опасно съезжает. Он ловит его в последний момент, и я на секунду вижу то, что видеть совершенно не планировала. Впервые вижу, что на головке пениса делают пирсинг…

— Боже, — выдыхаю я и ныряю в ванную, которая оказывается прямо напротив, захлопываю дверь и защёлкиваю замок.

Сердце колотится как после марафона. Я прислоняюсь к холодной плитке и пытаюсь отдышаться.

За дверью раздаются приглушённые голоса.

— Ты конченный идиот, — это Демьян.

— Я хотел чайку выпить, — это Вадим.

— Ты хотел её напугать, олень!

— Я хотел посмотреть на её реакцию. Она такая лапочка, когда злится. Как фурия.

— Заруби себе на носу, еблан, она — моя.

— Она пока ещё ничья, Демьяша. И вообще, может, она выберет меня.

— Ты вообще не её тип.

— А ты её тип? Мужик, который приходит по ночам в капронке и делает вид, что насилует? Она бы в психушку сдала любого другого.

— Заткнись.

— Сам заткнись! Я хотя бы честно флиртую, а ты как домушник в окна залезаешь…

Я не выдерживаю, открываю дверь. Оба брата замирают, глядя на меня.

— Ты, — я тычу пальцем в Демьяна, — иди одеваться. А ты, — палец перелетает на Вадима, — надень штаны, ради всего святого! И через пять минут жду вас обоих на кухне… — Вадим ухмыляется, демонстративно придерживая полотенце широкой ладонью поверх члена… — с чаем. Без вариантов. Всё мне объясните. Понятно?

Они переглядываются. Демьян сжимает челюсть. Вадим улыбается, но я замечаю, что в его глазах появляется что-то новое — уважение, что ли или ехидный интерес.

— Понял, — первым отвечает Вадим.

— Согласен, — процеживает Демьян.

Я захлопываю дверь ванной, снова прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

— Господи, — шепчу я. — Во что я вляпалась.

В коридоре слышны шаги, шуршание ткани, приглушённые ругательства.

— Мудак.

— Завались.

— Я те щас уебу!

— Только попробуй, у меня кожа лица нежная, как я буду на свадьбе родителей с синяками ходить!?

— Просто хребет тебе переломаю.

Дальнейшее не слушаю. Я смотрю на себя в зеркало — растрёпанная, с горящими щеками, с отпечатком помады на губах, который поставил Демьян.

— Ты справишься, — говорю я себе. — Ты справишься.

Но внутри всё дрожит. Потому что я только что оказалась между двумя братьями. И один из них — мой ночной демон, который знает каждую клеточку моего тела. А второй… второй смотрит на меня так, будто я самое вкусное, что он видел в жизни.

Через пять минут я выхожу из ванной. В коридоре никого. На кухне слышны голоса. Я делаю глубокий вдох и иду на запах терпкого травянистого чая.

Впереди долгий разговор.

Но что-то мне подсказывает, что самое интересное только начинается.