Поэту Галкину снилось, будто он, как на коньках, скользит по паркету огромной залы, легко направляя движение усилием мысли. В окна светит солнце, на полу растопырила руки тень – тоже держит равновесие.
Все двери в зале окрашены белым, а одна – голая, из натурального дерева. С каждым виражом поэт чувствует все большую нежность к этой двери. Он не глядит на нее прямо, приближается вскользь, ненароком, как обычно бывает в начале отношений. И замечает с удивлением, что возбуждение охватывает его. Более того: вожделение, замечает он с еще большим удивлением.
Проснулся Галкин в возвышенном настроении и весь день на работе чувствовал приятное волнение, вспоминая ту дверь. К обеду волнение улеглось, а сам Галкин задумался – что там, за дверью? Как открыть ее? В ней нет ни замка, ни ручки… А может, она – символ? Загадка в ожидании разгадки? Обещание чуда?
К вечеру он совсем успокоился и лег в кровать как обычно: без ожидания чуда, с почищенными зубами, под два ватных одеяла – осенью топили неважно, а жена гостила у матери.
Уже засыпая, уже ловя падающие с неба полупрозрачные листья величиною с дом, он снова увидел ту дверь – мельком, краем глаза, как отражение вчерашнего сна. Радость толкнулась в грудь, возбуждение коснулось ребер изнутри шариком мятного мороженого. И тут Галкина осенило: милая ему дверь – не обещание и не символ, пустое дело разгадывать ее или открывать. Она – чистая радость, предмет обожания сама по себе.
Еще долго, месяц или два, в груди делалось холодно и мятно при виде любой неокрашенной деревянной поверхности, особенно высокой и узкой. Поэт Галкин пробовал писать ей сонеты и стансы, но деревянная дверь не лезла в стихи. Пришлось написать, как всегда, о женщине.
Когда живешь в коммунальной квартире, где туалет один, а семей девять, унитазного юмора не избежать. Деревянный кружок – их в нашей квартире называли досками – у каждой семьи был свой. Старожилы вешали доски-кружки на гвозди, вбитые в стены туалета, и следили, чтобы никто чужой ими не воспользовался. Те, кому на стене не хватило места, держали их в комнате. Забудешь – беда: мчись обратно по длинному коридору в свою комнату, не то нарвешься на скандал. А если туалет кто-нибудь займет в это время – двойная беда.
Дуня доску не забывала, конфорок в кухне не путала, мылась по-быстрому – ее в коммуналке терпели, даже, можно сказать, любили за незлобивый смешливый характер. Пока не случилось ужасное: Дуня поломала унитаз. Она ни в чем не была виновата – на нее, невинную жертву обстоятельств, свалился бачок. Были такие чугунные бачки под самым потолком, вода оттуда низвергалась с водопадным ревом.
Вернувшись из больницы, Дуня ворчала, нарезая овощи для борща:
– Не, ну какие люди злые, за что они на меня обижаются?! Не, ну ты подумай, что важнее – моя голова или ихнее заднее место? Они страдают, что по низменным надобностям к соседям приходится бегать на второй этаж, а у меня черепно-мозговая травма, мне восемь швов наложили! Чтоб им на задний проход швы наложили – каждому по восемь! Жрать надо меньше, вот и бегать часто не придется. За все Дуня должна подумать, обо всем я должна позаботиться, сами-то небось не догадаются.
Как ни жалко было Дуню, Галкин не мог удержаться от смеха. Именно этого эффекта она, впрочем, и добивалась. Самой-то ей смеяться было еще больно, тянуло швы на голове.
Постепенно голова стала болеть у Дуни реже, а в скором времени Галкины получили отдельную квартиру.
Поэт Галкин пришел на вокзал встречать жену. По паспорту жена звалась Дианой, но все ее называли Дуней: была она женщиной полной, смешливой и конопатой; одним словом, Дуня, Дуняшечка – точнее не скажешь. Едва выйдя из вагона, рассказала вот какую историю.
Билет Дуне достался на верхнюю полку, как она ни просила кассира дать нижнюю, как ни демонстрировала богатую фигуру через узкое окошко билетной кассы. Кассир восторгался, сочувствовал, но помочь ничем не мог.
Соседями по вагону оказались футболисты – команда игроков и два тренера. Тот, что постарше, злой как зверь. Команда проигрывала игру за игрой, а теперь они ехали на решающий матч, такой важный, что даже не пили в дороге. Водку – всю – отобрали тренеры. Единственной надеждой команды был новый форвард, восходящая звезда футбола – с ним даже злющий тренер говорил иначе, чем со всеми: нежнее, по-отечески.
Где Дуня, там всегда шутки, смех и прибаутки, но в этот раз и она не сумела расшевелить соседей. Какое может быть настроение у трезвого футболиста, практически проигравшего сезон? Никто из команды не согласился уступить ей нижнюю полку – им нужно было отдохнуть перед игрой. Почему спортивные молодые люди не могут отдохнуть на верхней полке, Дуня не понимала, а футболисты отказались объяснять. Некоторые в грубой форме.
Кряхтя и ворча, Дуняша полезла наверх. Полка была ей узка, особенно в бедрах, поезд тормознул – и жена поэта вполне предсказуемо грохнулась. Падение смягчила нога форварда: на свое несчастье, восходящая звезда и последняя надежда команды сидела, положив ногу на полку напротив.
Форвард орал. Футболисты вынимали Дуню из прохода между полками, а ее, как назло, разобрал смех. Легко ли поднять стокилограммовую женщину, раскисшую от хохота в узком плацкартном купе? Ее, как сбежавшее из квашни тесто, не ухватишь. Футболисты мешали друг другу, взмокшие ладони соскальзывали с Дуниных запястий и щиколоток, трясущееся от смеха тело падало обратно на несчастную ногу. Форвард орал.
Его сняли с поезда на ближайшей станции, повезли в больницу на рентген. Дуня легла на освободившуюся нижнюю полку, и никто, даже злющий тренер, не посмел ее оттуда согнать.
– Ну зачем, Боречка, зачем они на меня обиделись? – спрашивала Дуняша, заглядывая Галкину под шляпу. – Разве я виновата, что смеялась? Ну смешно же!
Галкин слушал жену, кивал, но мысли его были далеко. На краю сознания брезжило понимание – еще смутное, еще неизвестно чего. Не давалось, ускользало, дразнило…
Они приехали домой, Дуня сразу затеяла борщ, а поэт все пытался поймать мелькнувшую мысль.
– Упала… – бормотал он, прижав ладонь ко лбу, – упала в проход между полками… в пустоту… а если бы там уже была одна Дуня… нет, не одна, несколько Дунь – штабелем? Тогда ей падать было бы некуда. А так она вытеснила своим полным телом пустоту… выгнала наверх, на полку…
Поэт отнял руку ото лба – и увидел, как перемещается пустота, занимает пространство, где только что была рука. Он встал с дивана – нагретое место с тонким шорохом заняла пустота. Поэт слышал всасывающий звук, производимый любым перемещением. Впечатление было сильным, открывало такие глубины… Все вещи разные – и только пустота объединяет их, наполняет мир рифмой и ритмом! Она – общая суть вещей.
И ведь что удивительно, Дуняша женским своим чутьем знала ценность пустоты задолго до того, как Галкин об этом задумался, – не зря она стремилась похудеть, уступить часть занимаемого пространства.
– Пауза, – воскликнул поэт, – цезура!
Вот как надо писать! – взволнованно размышлял Галкин, расхаживая от окна к шкафу, выдавливая стоящую на пути пустоту и кожей чувствуя, как она смыкается за спиной. Обрамить паузу словами и звуками, поддержать, дать ей голос… Да-да, слова и звуки должны быть рамой, а суть, главная суть – в цезуре, в паузе.
Галкин смотрел, как жена наливает борщ в тарелку, расплескивая пустоту по скатерти. Он ел, осторожно водя ложкой, полной пустоты, ото рта к тарелке. И так же он теперь сочинял – замечая промежутки. Так же он теперь и читал, выискивая мастеров обрамления пустоты. Мастером среди мастеров оказался все тот же недосягаемо прекрасный Пушкин:
Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я;
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя:
Где цвел? когда? какой весною?
И долго ль цвел? И сорван кем,
Чужой, знакомой ли рукою?
И положен сюда зачем?
Интересно, что новое понимание мало изменило стихи самого Галкина – должно быть, он и раньше интуитивно знал важность промежутков. Изменилось его восприятие: теперь он жил, вглядываясь не в рисунок, а в фон, вслушиваясь не в звуки, а в паузы. Эта мания владела им с полгода, а потом новизна стерлась. Новое понимание стало частью жизни, такой же удивительной и такой же обычной, как все, что нас окружает.
А потом Галкиных ограбили.
Тщедушный поэт Галкин спал под стеночкой. У его жены Дуняши была трогательная привычка прижиматься к мужу во сне, так что если он ложился с краю, то среди ночи просыпался на полу – по причине неравенства масс.
Как-то к ним забрался вор. Точнее, не забрался, а спокойненько вошел, не сторожась и не прячась. Вошел и включил свет. Галкин в оцепенении наблюдал, как незнакомый мужчина ходит по комнате, собирает вещи, складывает в спортивную сумку. Вор взял со стола часы и серьги, открыл двустворчатый шкаф, примерил кожаную куртку, кивнул, положил в сумку. Погасил свет – и вышел, прикрыв за собою дверь.
Дуня толкнула мужа локтем в бок:
– Боря! Кажется, нас ограбили.
Галкин вскочил, как ракета, пущенная из ракетницы. Перемахнул через жену и помчался за вором, как был, босиком и в пижаме. Дуня пыталась ухватить мужа за штанину, но в руке осталась пустота.
Была морозная зимняя ночь. Ветер гнал поземку, закручивал вихри в конусах фонарей. Боря догнал вора в двух кварталах от дома. Двое мужчин в ночи перетягивали сумку, топчась в неглубоком, по щиколотку, снегу. Галкин пытался пнуть противника ногой в стиле карате, но тот, более молодой и ловкий, всякий раз уворачивался. Завязался ближний бой. Это была борьба без рук, потому что руками каждый вцепился в сумку. Перед лицом Галкина оказалось ухо врага, и он его укусил. Вор ослабил хватку, Боря выдернул сумку и с победой воротился домой.
Дуня проверила активы – она работала бухгалтером и любила сводить баланс. Часы, серьги, кожаная куртка. Новая спортивная сумка. Красный шарф.
Шарфик врага он прихватил с собой совершенно нечаянно – по крайней мере, он так всегда уверял слушателей, когда рассказывал эту историю. И с тех пор вот уже пять лет он носит добытый в бою шарф. Кашемировая ткань истрепалась и потеряла вид. Дуня купила мужу новый, уговаривает его повесить шарфик вора над письменным столом, как вражеское знамя в уголке боевой славы. Но гордый Боря не сдается на уговоры. Наверное, надев этот шарф, он чувствует себя настоящим мужчиной, несмотря на малый рост, тщедушность и раннюю лысину. У него изменилась походка, он теперь прямее держит спину и чуть подпрыгивает на ходу, как задиристый галльский петух.
Что интересно, его стихи мало изменились. Просто теперь жизненный образ Галкина подтянулся к тому, каким он всегда представлял себя в стихах. Зато с ним случилась другая перемена, сильно украсившая жизнь: Галкин напрочь перестал бояться критиков.
Спустя несколько лет эта история получила неожиданное развитие. Дуня теперь работала в магазине напротив своего дома. Как-то у них была ревизия, сидели до глубокой ночи – прервать ревизию и разойтись по домам было нельзя. В перерывах пили чай, смеялись – у Дуни всегда найдется шуточка разрядить обстановку. Зашел душевный разговор о семейной жизни, о женах и мужьях.
– О семейной жизни? Вот послушайте, что я вам расскажу, – сказал ревизор. – Лет пять назад, где-то перед Новым годом, я делал ревизию в этом самом магазине. Часов около двух ночи смотрю в окно и вижу потрясающую сцену: босиком по снегу бежит человек в пижаме. А вон из того окна высунулась абсолютно голая женщина внушительных форм и орет на всю улицу: «Боря, вернись! Боречка, вернись, пожалуйста!» Мужик только газу наподдал! Так и убежал во-о-он туда, за угол. Вот как оно бывает в семейной-то жизни.
Пересказывая этот разговор мужу, Дуня тактично заменила «абсолютно голая» на «очень красивая». Все остальное передала в точности. Боря смеялся, но как-то вяло – стеснялся, что посторонние люди видели его в пижаме. Кроме того, его мучила несправедливость.
– Конечно, – бормотал Галкин, – жизнь, она че хочет, то и лепит… она-то себе позволяет любые дурацкие сюжеты, любые совпадения. А возьми я такое напиши?
Дело в том, что Галкин уже начал пробовать себя в прозе.
Когда-то давно Галкин не был женат. Он переносил свое состояние легко и бездумно, не находя в нем ничего противоестественного, потому что он тогда еще не встретил Дуню.
Однажды он ехал в метро и читал подборку стихов разных авторов. Его стихи там тоже были и смотрелись странно, как отрезанная часть тела. Это была одна из первых его публикаций.
Рядом сидела полная девушка и, скосив глаза, исподтишка читала стихи вместе с ним. Это была Дуня.
– Нравится? – спросил поэт.
– Нет, – ничуть не смутившись, ответила Дуня. – Эти… сделанные какие-то. Тут другие были, живые, искренние.
Галкин перелистнул несколько страниц назад.
– Здесь?
– Нет, еще раньше. Вот здесь!
Дуня ткнула в строчку пальцем. Галкин задохнулся так, будто этот палец, трогательно сужающийся к концу, с коротко остриженным ногтем и тоненькой задравшейся заусеницей, ударил его под ложечку. Через два месяца они поженились.
Галкин не помнит, чьи стихи тогда понравились Дуне, и втихомолку гордится этим. Он не тщеславен. Он бы мог спросить у Дуни, она помнит все, но Галкин не хочет спрашивать. То ли дорожит своей нетщеславностью, то ли опасается, что это были не его стихи.
Дуняшин отец был автомобилистом и в отпуск всегда ездил на чиненном-перечиненном темно-красном «москвиче». Тем летом он собрался в гости к старшей дочери за океан и машину оставил Дуняше – она хорошо водила, разбиралась в моторе и могла запросто сменить колесо. Галкин такими талантами не отличался, с автомобилями у него отношения не складывались. Еще хуже у него складывались отношения с котом по имени Нерон. Старый кот, как равный, уважал своего хозяина, Дуняшиного отца, благосклонно снисходил к самой Дуняше и презирал поэта Галкина.
В первый день знакомства Галкин сразу понравился Дуняшиным родителям. А вот кот оценил поэта как существо недалекое и безответное, удобный объект для насмешек и розыгрышей. Нерон тогда спрятал галкинскую туфлю и злорадно наблюдал, как малиновый от стыда Дуняшин жених ищет пропажу под вешалкой и под диваном. Дуня нашла туфлю за батареей. Каким образом кот ухитрился ее туда запихать, осталось загадкой, даже такой крупный и сильный хищник, как молодой тогда Нерон, должен был для этого хорошо потрудиться.
Надо сказать, поэт сразу признал превосходство кота: во-первых, Галкин чувствовал себя в доме Дуняшиных родителей гостем, а Нерон здесь жил, это была его территория. Во-вторых, кот был ловок, идеально владел своим телом в пространстве, мог перевернуться в воздухе и приземлиться на четыре лапы, а главное, был невероятно грациозен. Он мог перелиться со стула на пол одним плавным движением, как неспешно текущая вода. Галкин так не умел и даже не пытался. И в-третьих, у Галкина на кошачью шерсть была аллергия, а у кота ничего подобного не было.
Когда Галкин с Дуняшей поженились, с котом стало проще ладить, особенно если Галкин не забывал принимать таблетки от аллергии. Но теперь хозяин Нерона внезапно уехал в отпуск один – и кот воспринял это как оскорбление. Он угрюмо бродил по квартире, с отвращением жевал Дуняшины комнатные цветы, качал круглой башкой и отворачивал свою бандитскую морду, когда его пытались приласкать.
Один глаз у Нерона открывался не полностью, и от этого взгляд его казался презрительным. Когда он, не мигая, в упор смотрел на Галкина, этот глаз открывался меньше, чем обычно, и выражение презрения зашкаливало. Вид у кота был такой, будто он умеет говорить и много чего мог бы посоветовать младшему брату по разуму, но не хочет удостоить беседой этого недоумка.
Оказавшись на чужой территории, кот стал наводить свои порядки. Он с ходу занял кресло хозяина дома, улегся на мягкое сиденье, положил огромную башку на сложенные крестиком лапы и с убедительно сыгранным равнодушием уставился в окно. У Галкина не поднялась рука отстоять любимое кресло – он пожалел животное: у кота же стресс, и в конце концов он здесь гость.
При всем уважении к гостю Галкин страшно обидел его на второй же день. Совершенно забыв о Нероне, поэт с размаху плюхнулся в свое привычное кресло. Вскочили они оба одновременно: Галкин – держась за относительно филейную часть своего тощего тела, а Нерон – с визгом реактивного истребителя, переходящим в ультразвук. Он сделал несколько каскадерских кругов по стенам комнаты, как мотоцикл, когда-то виденный Галкиным в цирке, сбил в полете все цветочные горшки с подоконников и приземлился на спинку дивана. Место показалось ему достаточно безопасным, уж сюда-то этот ненормальный человек не усядется с размаху. Впрочем, и там Нерон оставался настороже, поскольку поведение недоумков не может предсказать даже опытный зверь, много поживший среди людей.
Когда Галкина не было в комнате, Нерон лежал в облюбованном кресле, но стоило несчастному поэту ступить на порог комнаты, зверь укоризненно вздыхал и переливал свое большое грациозное тело на пол, а потом, как вода, неспешно текущая вверх, перетекал на спинку дивана, в безопасное место.
В выходной Дуняша повозилась с машиной, что-то там покрутила, сменила масло и повезла мужчин к пугачевскому дубу. По легенде, с верхушки этого дерева Емельян Пугачев смотрел на горящие казанские посады, ожидая, пока окрестные крестьяне подтянутся к городу, – пламя было условленным сигналом к штурму Казанского кремля. Легенда была опровергнута историками, но люди к старому дубу приходили все равно, места там красивые.
Людей возле дуба было немного, на обочине дороги стояло несколько машин. Нерон спокойно проспал всю дорогу на заднем сиденье, но как только Галкин приоткрыл пассажирскую дверцу, кот взвился свечой, перепрыгнул через поэта, слегка оцарапав ему макушку, и как серая молния метнулся на дерево. Он лез все выше и выше по корявой коре дуба, будто был пугачевским разведчиком и хотел посмотреть, хорошо ли занялись казанские посады, всем ли бунтовщикам виден огонь. Дуня сказала:
– Нерон здесь бывал побольше нашего, он побуянит, полазит по деревьям, за белками погоняется и вернется, когда будем ехать домой.
– А он сможет сам с дерева слезть?
– Ну конечно, – ответила Дуняша и погладила мужа по волосам, будто пожалела.
Галкин не был уверен, что кот сумеет слезть с такой высоты, но настаивать не стал – в глазах жены ему почудился оттенок, родственный презрительному взгляду Нерона. Это поэту, конечно же, показалось, что было вполне естественной реакцией человека, уже неделю живущего в навязанной котом роли недоумка.
Пришло время ехать домой, Дуняша позвала Нерона, но тот сделал вид, что не слышит. Он лежал на ветке, свесив хвост, и взгляд его был устремлен вдаль. Дуня звала, кот и ухом не вел. Галкин молчал, понимал – ему не следует вмешиваться, кот может с удовольствием поступить ему назло. Нерон перебрался повыше, теперь его не было видно с земли. Дуня села в машину, завела мотор, посидела немного – кот не шел. Он отлично знал: торопиться некуда, его здесь не бросят.
Как бы не пришлось ночевать под дубом, подумал Галкин. Он почувствовал, что не прочь уехать, проучить самоуверенного котяру, но тут же устыдился своей мысли. Положение было патовым.
И вдруг, когда никто этого не ожидал, серая молния метнулась вниз вдоль ствола. Нерон опрометью помчался по грунтовой дороге по направлению к шоссе. Галкин понесся вслед, вопя:
– Стой! Ты куда?! Стой!
Нерон его не слышал – он во все лопатки догонял только что отъехавший темно-красный «москвич». Сначала машина ехала не слишком быстро, потом разогналась, затряслась на неровностях грунтовой дороги и скрылась за поворотом. Кот понял, что проиграл гонку, остановился – и только тогда услышал крики Галкина. Медленно-медленно Нерон повернул огромную башку, увидел бегущую к ним Дуняшу, увидел свою машину. Он стоял неподвижно, тяжело дыша, повернув голову назад, шерсть взъерошена клочками. Было отчетливо видно, как стыдно коту.
Зрелище было упоительно смешным, смеялись все, кто наблюдал эту сцену. Но растерянность Нерона продолжалась всего минуту. Он сел, прилизал шерсть и важно направился к машине. Мягко, как текущая вверх вода, перелился с земли на сиденье. Сел, вздохнул, посмотрел Галкину в глаза – и весь его вид говорил: это же надо, с какими недоумками я связался. В этом взгляде была такая сила убеждения, что Галкин перестал смеяться. Почему-то стало стыдно ему, будто это он, а не кот, бежал, как дурак, у всех на глазах за чужой машиной.
По дороге домой остановились на обочине. Кот степенно вылез, справил нужду у колеса и сразу, не отходя ни шагу, забрался обратно.
– Эх, Нерон, Нерон! – заговорил с ним Галкин, пока Дуняша, озабоченно хмурясь, проверяла что-то в моторе.
Вот так и человек, продолжал Галкин уже мысленно. Бежит, гонит изо всех сил… но дальше Галкин это мысль думать не стал, очень уж она была банальна и назидательна. А в жанре басни поэт Галкин не творил и даже не пытался. Не нравились ему басни, не было у него к ним призвания.
Примечание составителя. Дотошный читатель может поинтересоваться, с каким из поэтов Галкиных происходили эти истории. Известны поэты Самуил Галкин, Александр Галкин, Сергей Галкин, но ни к одному из них наш рассказ отношения не имеет, хотя истории эти вовсе не выдуманы. Наш поэт Галкин пишет под псевдонимом, который мы раскрывать не имеем права. Все мы немножко поэты, каждый из нас по-своему Галкин.