Мы чуть не опоздали на упаковку. Из-за младшей, конечно же – шесть лет девчонке, пора бы соображать, слушаться мать. После обеда я выгнала детей из избы и наказала со двора никуда не ходить. Прибралась хорошенько в последний раз, солому в спальных нишах поменяла, вымыла миски-ложки. Муж дров к печке наносил, воды натаскал из колодца: пусть тем, кто придет после нас, будет хоть немного легче. На гору идти тяжело и долго, они совсем больные придут, у них в первые дни только и будет сил, что лежать и стонать.
Ну вот, прибралась я в избе, вышла во двор – и на тебе: младшей нет. Старшая в розовом платье с цветочками, что рейнджер ей подарил, сидит на бревне, читает книжку и, конечно же, понятия не имеет, куда ускакала сестра. Нашей старшей ни до чего дела нет, кроме книг, ее и ругать никакого смысла. Младшую, впрочем, тоже без толку ругать. Пробовали ее в угол ставить, да куда там… она просто-напросто выходит из угла. Руки в бока упрет, глаза сузит, покраснеет – и что ты с ней будешь делать? Муж ей поркой грозил, но она, паршивка, отлично знает, что это пустые угрозы. Он любит ее до беспамятства, да ее все любят.
Ну что ж делать, побежали мы младшую искать. Муж в лес, я к пруду. Думаю, она со своей ватагой на прощанье пошла купаться. И точно: сидят кружком, волосы у всех мокрые, костер жгут, кузнечиков жарят, песню дурацкую поют, будто у нас целый день впереди. Я как заору:
– Таня! – и рот себе руками зажала. Да поздно: имя не воробей – вылетит, не поймаешь.
Дети замерли, уставились на меня, лица белые. Всякий знает: нельзя вне дома по имени звать, а то смерть призовешь. Младшая не спеша поднялась, отряхнула песок с подола, идет ко мне как ни в чем ни бывало, лыбится во весь свой щербатый рот. Я ее прижала, голову руками обхватила, а руки дрожат – к собственной дочке смерть позвала, да еще перед спуском. Ну что ж, сказанного не вернешь, пошли мы домой. Я ее и не ругала: если кого сегодня ругать, так это меня.
Вошли во двор – муж на крыльце стоит, мешок заплечный на лавке, посох в руках. Старшая смотрит на меня, глаза большие, бровки сведены – ей десять уже, она понимает, какой сегодня день. Попросила наклониться, шепнула на ухо:
– Можно, я книжку с собой возьму?
– Нет, – говорю, – оставь тем, кто придет после нас. В долине ты пойдешь в любую библиотеку, никто тебе не откажет, все станут звать. Ты же будешь той, что вернулась с горы.
Это ее немного утешило. Наши дети теперь всюду вхожи, во все дворцы и университеты, в лучших школах будут учиться. Вот только бы спуститься благополучно, а там все будет хорошо. Боюсь ли я? Конечно, боюсь. Тем более что мы опаздываем на упаковку.
Вышли мы из ворот, смотрим – уже идут те, кто будет здесь после нас. Смотреть на них страшно: лица обожжены, глаза воспалены, обувь изодрана, еле идут, шатаются, у каждого ребенок на спине. Я знаю, как им досталось, мы так же добирались – семь дней кружным путем по пустыне да камням, у мужа за спиной старшая, у меня младшая. На ночь сухарей погрызешь и валишься в сон, будто уже умер. Только рейнджеры по ночам не спят, не знаю, как они неделю без сна выдерживают. А сторожить кому-то надо, в пустыне водится мелкая желтая дрянь, чуть зазеваешься – подкрадется и утащит ребенка. А там всей стаей набросятся, в минуту на мелкие куски разорвут. Смотрю я на новеньких, какие они уставшие, с детьми за плечами, и думаю: вот счастливые – все дети с ними. Нашей группе не так повезло – но об этом не хочу вспоминать. Не хочу и не стану. Лучше думать, как нам спускаться.
Зато с горы семь дней идти не надо, можно двигаться прямым путем: пару часов – и ты внизу, а дети еще быстрей, если, конечно, ничего не случится. Жаль, что подняться этим путем нельзя – в один день на гору не взойдешь, а ночью здесь никому не выжить. С ребенком тут и днем не пройти: по эту сторону горы водится мелкая зеленая дрянь, она страшней пустынной желтой дряни. Зеленая подкрадывается незаметно, выскакивает внезапно, хватает ребенка и убегает так быстро, что и рейнджер не угонится. Взрослого ей унести не под силу, и это хорошо, потому что взрослый не уместится в покрышку.
Как я и боялась, на упаковку мы пришли последними. Приготовленные к отправке покрышки уже лежат рядком на склоне, я посчитала – пятнадцать штук. Снизу их пустыми доставляют рейнджеры – кружным путем, по пустыне да камням. Это тяжелая и страшная работа, не знаю, как они выдерживают. Говорят, очень давно, когда большие города еще не были разрушены, покрышки служили обувью для автомобилей. Страшно подумать, какой величины были эти автомобили, если они носили такую обувь. И еще страшнее подумать, чем – или кем – они питались.
Для младшей упаковщик нашел славную покрышку: крепкую, черную, с выпуклым узором по всей окружности. И что же, эта девчонка сказала спасибо, выпила сонное зелье и легла? Куда там! Она уперла руки в бока, объявила, что передумала, вниз не пойдет, ей и здесь хорошо. А когда упаковщик попытался ее схватить, увернулась и полезла на дерево. Мы грозили, умоляли, объясняли, что наша изба занята, нет свободных спальных ниш, а каждый ребенок знает: если спать не в нише, можно не проснуться. Но младшая будто не слышала, она уселась на ветку, хохочет и бросает шишки. Мы чего только ей не наобещали – такого, что в жизни не смогли бы выполнить, – но паршивка и не думала спускаться.
Упаковщик сходил в сторожку, принес большое одеяло. Муж полез на дерево, а мы взяли одеяло за углы и растянули. Младшая показала нам язык, повисла на руках, отпустила ветку и полетела вниз. В это трудно поверить, но падая с высоты пяти человеческих ростов, она визжала от восторга. Приземлилась на растянутое одеяло, вскочила и хотела бежать, но я схватила ее, а упаковщик влил ей в горло сонное зелье. Большая часть пролилась мимо, но того, что попало, хватило – сколько там в шестилетнем ребенке веса. Она брыкалась тише и тише и наконец обмякла. Я сама проследила за упаковкой: туго ли набита солома – не та, на которой мы спим, а другая, упругая. Сама уложила дочку в покрышку, и только тогда упаковщик меня отстранил, напихал еще соломы, так что девочка оказалась как бы внутри матраса, обвязал покрышку веревкой, положил на склоне вместе с другими упакованными детьми. Распрямился, потер поясницу и сказал:
– Ну и ведьма у вас растет!
По лицу моего мужа скользнула улыбка гордости. Да, сил и упрямства у младшей на десятерых рейнджеров хватит. Зато и работала она как заводная, никто быстрее ее тоннели не шлифовал. Другие дети боялись спускаться в узкие трубы, их приходилось уговаривать, а эта сама лезла, еще и нравилось ей, что взрослому в маяк не протиснуться, а ей запросто. Старшая на что аккуратная и старательная, а у нее не выходит, как у малой – не хватает в ней чего-то. Зато другое есть… Ну ладно, теперь нашим детям работать не придется, мы возвращаемся в долину. Пусть другие чинят маяк, а наши будут учиться – обе, если младшая захочет. Старшая об этом мечтает.
Пока мы паковали меньшую, старшая сидела ровненько на бревне у сторожки, руки сложены на коленях, лицо вроде спокойное, только глаза большие, просто огромные. Упаковщик прикатил для нее покрышку и стал набивать соломой. Я глянула и охнула: резина истерта так, что проглядывают нитки, да еще и кривая с одной стороны, где нитки совсем истончились и разлохматились.
– Другой нет, – сказал упаковщик, – в этом размере ничего не осталось. Надо было раньше приходить.
Я орала, скандалила, требовала найти другую, пересмотрела все, но нужного размера не нашлось. Пока мы спорили, старшая улеглась в покрышку. Как положено, лицом к центру, спиной к внешнему слою соломы. Упаковщик заглянул внутрь и сказал:
– Красиво лежишь. А сонное зелье? Вылезай, барышня, ты забыла выпить сонное зелье.
– Спасибо, я не хочу, – ответила старшая из покрышки. – Я так.
Мы переглянулись. Я кивнула. Упаковщик сказал:
– Закрой тогда глаза. И не открывай до самого города, а то пыль попадет.
Он быстро забил внутреннее кольцо соломой, оставив небольшой проем возле лица, обмотал все веревкой.
– Еще мотай! – приказала я, – не жадничай, мотай больше, раз уж покрышка у тебя негодящая.
Упаковщик послушался. Ему самому было совестно, но другой у него и правда не было. А вернуться обратно мы уже не могли.
Быстро, почти бегом мы с мужем спустились по расчищенному дну ущелья. Я шла и представляла, как там, на склоне горы, лежит моя девочка в старой покрышке, что когда-то служила обувью гигантскому автомобилю. Я не проверила даже: вдруг ее положили головой по склону вниз? О чем она думает там, внутри кольца из колючей соломы? Насколько я ее знаю, вспоминает какую-нибудь книжку.
Остальных взрослых мы догнали у самого города, когда они шли уже по мосту через горячий ручей. Он не горячий, этот ручей, так только кажется, если опустить в него руку. Кожа покраснеет, облезет, и человека будет долго и противно тошнить.
Мы успели вовремя – солнце еще не зашло. На закате зеленая дрянь уходит в норы, всегда уходит, потому что в сумерках из расселин вылезает большая пятнистая дрянь. Эта сожрет любого: что человека, что самого дюжего рейнджера, что самую ловкую зеленую дрянь. В короткий промежуток между закатом и полными сумерками, когда уже ушла зеленая и еще не вылезла пятнистая, упаковщик спустит с горы наших детей.
Ворота города были широко открыты – мелкая дрянь в них лезть побоится, а большая пока сидит в расселинах. Люди стояли внутри ограды и через проем смотрели на гору. По склону спускался туман, деревья будто висели над ним, оторванные от земли. Плохо, если туман доберется сюда – не будет видно, как катятся с горы покрышки. В лесу все равно ничего не разглядеть, но в конце, где пологий склон ведет к горячему ручью, хорошо бы их видеть. Важно, чтобы покрышка угодила на мост, тогда ее легко докатить до ворот. Главное, чтоб не в горячий ручей – там вязкая грязь, оттуда не вытащишь.
Солнце зашло. Мы стояли и смотрели на гору. Некоторое время ничего не происходило, потом страж на башне крикнул «Первый!» Из леса выкатилась покрышка, она шла быстро и ровно, подпрыгивая на ухабах, вкатилась на широкий мост и прямо в ворота. Толпа радостно зашумела.
Распаковщики принялись за работу, орудуя ножами, где не поддавались узлы. Они вытащат солому, вынут спящего ребенка, вольют ему в рот пару капель бодрящего зелья и передадут родителям. Страж выкрикивал номера, я следила, как одна за другой катятся покрышки. Не все достигали моста, из ворот выскакивали люди и тащили их в ограду. Если чуть-чуть не докатится, это ничего; главное, чтоб не в горячий ручей.
Наши девочки шли последними, номер шестнадцать и семнадцать, но я все равно не могла оторвать глаз от прибывающих детей. Как будто если я отведу взгляд, с ними что-то случится. Иногда покрышка катилась медленно, отклонялась от курса, в толпе затаивали дыхание; когда все кончалось хорошо – орали от радости.
Страж выкрикнул: «Пятнадцатый!» и почти сразу: «Шестнадцатый!». Упаковщик отправлял детей очень быстро – это опасно, они могут столкнуться, и мы никогда не дождемся их здесь внизу. Но в полных сумерках еще опасней. Я увидела покрышку младшей, и мне показалось, она катится слишком медленно – так медленно, что вот-вот зашатается и упадет. Но это только казалось; она бодро прошла по самой середине моста и вкатилась прямо в ворота. Ею занялись распаковщики, а мы с мужем даже не глянули – мы высматривали следующую, где старшая. Пятнистая дрянь с минуты на минуту покажется на склоне, и страж на башне крикнет: «Закрыть ворота!» – чтобы никто не видел, что там будет происходить. И даже страж не увидит: он закроет глаза, их так учат. Потому что никому не следует этого видеть.
Покрышка старшей выкатилась из леса. Стало тихо. Было слышно, как плещет горячий ручей. Она катилась медленно, в этот раз мне не показалось – она виляла, как кривое колесо, а перед самым мостом наклонилась, описала дугу и упала в топкую грязь горячего ручья. Мы с мужем хотели бежать за ворота, но стражи схватили нас за руки. Безнадежно, незачем рисковать. И тут я изо всех сил выкрикнула дочкино имя:
– Наташа!
Люди отшатнулись, стражи отпустили руки, замерли, а я выхватила нож у распаковщика, бросилась за ворота, перебежала мост. Покрышка лежала наполовину в воде, дальний от меня край на глазах засасывала грязь. Ближний был разорван, в прореху выглядывала солома. Я разрезала веревки и уцелевшие нитки, расширила дыру руками, стала выдергивать упаковку. Показалась дочкина спина, обтянутая розовой тканью в цветочек. Я обхватила ее, потянула к себе, почувствовала, как девочка помогает мне, как напрягается спина. Но нет – прореха слишком мала, надо еще разрезать нитки. Я не думала о пятнистой дряни, не думала ни о чем, просто работала ножом и тащила дочку, а она извивалась, упиралась в резину руками и ногами, выбиралась из прорехи, будто рождалась на свет. Какое счастье, что она не пила сонное зелье! А то мы обе остались бы тут. Не знаю, сколько прошло времени. Мы упали на землю, поднялись, сделали несколько шагов, я увидела, что дочка быстро идти не сможет, взвалила ее на спину и задыхаясь, побежала к воротам. Сильно кололо в груди.
Стражи стояли наготове, вглядываясь в лес, ждали нас, не закрывали створок. Но вот из башни прозвучало «Закрыть ворота!» Проем стал сужаться, я бежала изо всех сил – и упала в сужающийся проем. Большая пятнистая дрянь осталась снаружи, за крепкими бревнами. Меня подхватили чьи-то руки, опустили на землю. Я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, так кололо в груди. Распаковщик дал мне хлебнуть бодрящего зелья, но я закашлялась, ничего не попало в рот. Он поднес чашку старшей, та покачала головой – так же спокойно, как наверху отказалась от сонного зелья.
Ко мне подошел незнакомый парень в высокой шапке, его лицо было в тени.
– Я тоже хотел побежать, – сказал он высоким голосом, – помочь вам. Но меня не пустили.
Я махнула рукой – не до тебя, голубчик. Отдышалась немного, поискала глазами младшую. Вокруг валялись покрышки и веревки, горели факелы, люди расступились, образовали круг, хлопали в ладоши. Младшая плясала посередине, высоко подкидывая ноги, улыбаясь во весь свой щербатый рот, одна-единственная в кругу. Она легко вошла в роль героини, вернувшейся с горы. Я больше волновалась за старшую, она не привыкла к вниманию. Возле нее уже сидел на корточках парень в высокой шапке, что-то говорил. Слишком взрослый, подумала я. Надо будет спросить, о чем они толковали.
Рядом со мной на землю сел муж, взял за руку. Я сказала:
– Все. День кончился. Дети живы. Я ведь сегодня назвала их по имени.
– Обеих? – спросил муж.
Я кивнула.
– Ну что ж, они будут жить долго и счастливо, раз им так везет.
Он прав. Девочки выжили сегодня – и будут жить долго и даже, возможно, счастливо.
– Муж, – сказала я, – если бы вернуться на год назад, и тебе снова предложили завербоваться на гору, ты бы пошел?
– Не знаю. Маяк нужно восстанавливать, чьи-то дети должны шлифовать тоннели… Честное слово, не знаю.
– А я знаю, – сказала я.
И у мужа хватило ума не спрашивать, что именно я знаю, и что я обо всем этом думаю.