Я никогда не видела штормящего моря или цветущей степи. Приехала в Узбекистан посмотреть, как цветут тюльпаны, да опоздала: весна была ранняя, все уже отцвело. Сестра на прощанье в шутку наказывала не влюбиться на экскурсии, а тут и влюбиться не в кого – все пожилые люди. Да и я не влюбчивая совсем, не такой характер.
Дорога идет по гребню гряды, вверх и вверх. Южные склоны холмов рыжи, как верблюжьи бока, в Средней Азии они недолго зеленые, пару недель – и все. В окна автобуса пахнет пряно и горько. Я закрываю глаза, вдыхаю горечь и думаю о себе.
Во мне мало жизненной силы. Вот бывает лебеда на пустыре, где почва влажная, там ребристые стебли сочные, листья кудрявые, этакое зеленое барокко. А на скудной земле она другая: тонкие стебли, полупрозрачные листья. Та, что на скудной земле – это я. В нашем роду все такие – и мама была такая, и сестра. В квартире нашей спокойно и тихо, как на дне пруда. И ходим мы осторожно, будто по тонкому льду, каждым шагом спрашивая: не провалится? У нас одинаковые фамильные тонкие губы, бесцветные волосы и красивая кожа – гладкая и белая, как фарфор. Моя, правда, уже смялась у глаз – это все ночные смены.
Я работаю в центральной аптеке большого уральского города – волосы под шапочкой, белый халат; если в стерильной комнате работаю, то маска на пол-лица. Мне двадцать восемь лет, и я уже провизор. Мне двадцать восемь лет, и я еще девственница.
Автобус тормозит, шипит дверь – подбирают попутчика. Невысокий плотный мужчина сбрасывает рюкзак, снимает панаму: лицо красное, лоб белый, нос картошкой, небритые щеки и светло-коричневые глаза. Пробирается между сиденьями, останавливается рядом с моим:
– Можно возле вас, красавица?
– Я не красавица. Посмотрите внимательнее.
Смотрит. Втягивает яркими глазами.
– Не хотел бы спорить, но красавица и есть красавица. Что вы делаете здесь одна среди стариков?
Слова выговаривает не так, как у нас на Урале, гласные открытые, акает. Москвич. Парирую:
– А вы что делаете один в горах?
Садится рядом. Пахнет степью, дымом и потом – чистый запах силы. Рассказывает, что он тут делает: экспедиция кончилась, а он остался в отпуск побродить по горам, поискать перспективные дырки в земле. Он говорит о пещерах, подземных водопадах, экспедициях, штурмах. Его зовут Ян. Повторяю про себя: Ян. Красивое имя.
Водитель тормозит, открывает дверь:
– Эй, геолог, на выход! Вон там твой перевал.
Ян смотрит на меня, втягивает глазами:
– Пойдешь со мной? Давай, красавица, решайся, – и улыбается.
Улыбка меняет его, я вдруг вижу в нем мальчика. Не улыбнись он тогда, я бы не выскочила из автобуса, и моя жизнь сложилась бы иначе.
Я хватаю сумку, куртку, спрыгиваю в сухую траву. Я сумасшедшая. Я сошла с ума, какая досада. Вот сестра удивится. Автобус уезжает, в окнах недоуменные лица попутчиков. Я смеюсь и машу им рукой.
Ветер. Сильный ветер. Пахнет горькой травой. Я надеваю куртку, Ян берет мои вещи, и мы идем. Куда? Не знаю и не спрашиваю. Он ведет, у него есть карта. Да, я сошла с ума – и я хочу быть сумасшедшей. Раз-то в жизни – можно? Один-единственный раз.
Мы приходим к месту, где земля уходит вниз крутой воронкой, Ян сбрасывает рюкзак, сбегает к центру, туда, где черный провал, скачет с камня на камень – быстро, ужасно быстро и неосторожно. Вот споткнется, сломает ногу – где я найду помощь в этих диких краях? Но он не спотыкается. Он стоит на самом краю, расставив ноги, смотрит в пропасть. Я сижу на рюкзаке, тесно сжав колени. Я боюсь высоты, с детства не могу смотреть, как кто-то стоит на краю ямы. Он бросает в черную пропасть камешек, смотрит на часы. Камень летит долго, у Яна делается довольное лицо. Он взбегает ко мне, ничуть не запыхавшись. Я перевожу дыхание.
Ян рисует значок на карте, и мы идем дальше, к другой воронке. Из земли торчит мертвый куст или низкое дерево, извилистое и белое от солнца, как кости погибших путешественников. Ян, краснея от напряжения, выкорчевывает деревяшку и берет с собой. Под скалой, где почти нет ветра, он разводит костер: жжет сухие стебли травы, деревяшка занимается неохотно и горит медленным синим огнем. Мы едим суп из концентрата, душистый от дыма, и пьем черный чай. Ян ложится на землю, кладет голову мне на колени. Я вспоминаю:
Гамлет: Сударыня, могу я прилечь к вам на колени?
Офелия: Нет, мой принц.
Гамлет: Я хочу сказать: положить голову к вам на колени?
Офелия: Да, мой принц.
Гамлет: Вы думаете, у меня были грубые мысли?
Офелия: Я ничего не думаю, мой принц.
Я глажу его жесткие волосы и думаю: а Офелия, она гладила своего принца по волосам или сидела так, обездвиженная его близостью? Ян берет мою руку, целует в центр ладони. Делается щекотно и неожиданно сладко под языком. Я невеста, думаю я. Невеста на час.
Ян ставит палатку, копается в ней, что-то там устраивает, стелет нам постель. Потом снимет панаму и отвешивает церемонный поклон по-мушкетерски. Надо сказать ему, но слова не выговариваются. В палатке полутемно и я решаюсь:
– Ян… осторожно, пожалуйста… я… я в первый раз.
Он удивлен, но ему приятно это слышать. Ну вот, а я боялась признаваться.
Потом он спит, белеет голое плечо. У него удивительно горячее тело, даже на расстоянии тепло руке, если держать ладонь над плечом. Я смотрю на него и плачу. Я редко плачу, вообще не помню себя плачущей – такой характер.
Вот это и произошло со мной. Вот как оно бывает. Вот оно как.
На вокзале мы обмениваемся адресами. Его поезд уходит первым.
– Не люблю провожаний, – говорит он, целует ладонь моей правой руки точно в центр, вскакивает на подножку и уходит в вагон, не оглянувшись.
Я стою на перроне, не плачу, даже и не хочется – такой характер. Сестра говорит, я просто вялая, все мы вялые, без сильных чувств. Ничего себе без чувств – у меня так болит в груди, будто там ожог. Вот и все, говорю я себе, вот и все. До моего поезда осталось четыре часа.
Дома тихо и прибрано, у нас очень тихий дом, мне странно здесь поначалу. Странно видеть знакомые вещи: я изменилась – а здесь все прежнее, заскорузлое, как неудачно высушенная на батарее туфля.
– Нормально съездила? – спрашивает сестра. – Вид у тебя такой, будто ты выиграла миллион.
Я молчу.
– Кто он? – спрашивает сестра.
– Геолог.
Больше мне нечего сказать, не описывать же ярко-коричневые глаза и горячую кожу, как он подходил сзади, обнимал, дышал мне в затылок, согревая. Не рассказывать же, как теперь, когда его нет, мне все странно и трудно, будто ампутировали руку или ногу. Как мне по десять раз в день чудится, будто он подходит, кладет руки на плечи, ладони горячие сквозь свитер. И как у меня от этого подгибаются колени.
Сестра старше меня, у нее уже была несчастная любовь, теперь моя очередь. Одной любви ей хватило на всю жизнь. До сих пор видны шрамы – следы бритвы: на левом запястье ровный, на правом кривой. Я в тот день раньше пришла из школы и нашла ее в ванной, в розовой воде. На сестре был надет купальник, как на пляже. Ни капли крови на полу, белый кафель чист, как в аптеке – она аккуратная, моя сестра, очень аккуратная. Я тоже.
Теперь и у меня есть что вспоминать. Всю жизнь вспоминать ту неделю в горах, следить, как окаменевает, кристаллизуется память о нем, о геологе с колючими щеками и горячей кожей.
Через неделю сестра говорит, внимательно глядя в мое лицо:
– Тебе звонил Ян, геолог, сказал, что он скоро приедет. Я предложила ему остановиться у нас.
Я ставлю на место сумку, меняю туфли на тапки, надеваю халат, набираю в таз горячей воды и принимаюсь мыть окна. У меня странное чувство, будто все идет не так, как должно, будто в мою безнадежно грустную книгу попала глава из другого, совершенно другого романа. Впрочем, это еще не конец. Может, это все-таки грустная книга, просто в середине еще немного радости, чтобы грустнее казался конец.
Ян приехал, когда я была на работе, я вернулась позже в тот день. В прихожей пахнет его курткой и рюкзаком, на столе цветы, что-то желтое. Он встал и стоял опустив руки, смотрел без улыбки яркими коричневыми глазами. Я сказала:
– Сейчас-сейчас, – пошла в ванную и расплакалась.
Потом мы пили чай, сестра уже покормила его ужином, а я вечером не ем, не хочется. Сестра разрумянилась, на себя не похожа, много говорит, рассказывает, как мы ездили в Москву пять лет назад. Когда Ян выходит в ванную, сестра неловко обнимает меня, так что мы обе чуть не теряем равновесие, и шепчет на ухо:
– Этот настоящий. Не фальшивый. Да?
Я киваю. Еще школьницами мы заметили, как фальшивят люди. Все, совершенно все, одни больше, другие меньше. У нас есть собственный секретный экзамен: посадить гостя напротив темного окна и наблюдать, как он незаметно поглядывает на свое отражение. У людей это ужасно фальшиво получается. Женщины еще ничего: они открыто любуются собой, поправляют волосы, поворачивают голову так и сяк. Мужчины же смотрят на свое отражение тайком, и вид у них при этом глупейший.
Надо, как стемнеет, посадить Яна напротив окна: интересно, пройдет ли он наш секретный экзамен на фальшь, думаю я – и тут же напрочь забываю об этом.
Утром просыпаюсь поздно и не понимаю, почему я на кровати сестры. Ах, да, она уступила нам свою комнату, сама легла в проходной. Спит одетая, потому что мужчина в доме. Вместо того чтобы почувствовать себя неловко, я смеюсь в подушку.
В квартире никого. Сестра по субботам дежурит в больнице, а где же Ян? На столе записка: «Пошел побродить». Да, верно, в Средней Азии он тоже вставал очень рано. Когда я просыпалась, костер горел и завтрак был готов.
Варю кофе, слоняюсь по квартире, останавливаюсь перед зеркалом: что-то незнакомое в лице. Вот что: я все время улыбаюсь, даже когда стараюсь нахмуриться. Ян приходит с добычей, с целой сеткой окуньков – рыбаки дали на речке, им чистить лень. Кладет в раковину газету, быстро чистит рыбу, обваливает в муке с перцем и солью и бросает на сковородку. На наш белоснежный кафель летят масляные брызги. Я смотрю на них и с удивлением понимаю, что мне нравятся эти крошечные перламутровые купола на белой поверхности. Я становлюсь извращенкой, мне нравится грязь – это смешно. Мы хрустим рыбешками, вкусно, особенно плавники и хвосты – как ржаные сухарики. Оставляем сестре тарелку окуньков и идем гулять.
– На той стороне реки, – говорит Ян, – должны быть развалины крепости. Рыбаки сказали. Пойдем?
Я там не бывала, даже не слышала ни о какой крепости. Мы идем к мосту по каким-то буеракам и находим ров и стены, заросшие боярышником. Я порвала чулки, туфли испортила в раскисшей глине, но карабкаюсь за Яном – он так увлечен, не хочется его задерживать. Он идет впереди, отводит ветки и держит их, пока я не пройду. Река блестит, небо синее, солнце и ветер. Я устала, но не хочу, чтобы этот день кончался. Другого такого может не быть.
Когда мы возвращаемся, в подъезде я чувствую запах грибной поджарки – коронного блюда сестры. Отпираю дверь, сбрасываю грязные туфли, прямо в чулках иду на кухню, беру сковороду, выбрасываю грибы в унитаз и смываю воду. Возвращаюсь на кухню и мою сковороду мылом.
Сестра, ни говоря ни слова, выскакивает за дверь. Мы всегда так делаем: вместо ссоры и ругни идем прогуляться, загасить обиду.
– Сейчас я ей все объясню, – на ходу говорит Ян и бежит за нею.
Я стою, мою сковороду. Кухонный кафель над плитой блестит, пропали мои перламутровые купола жира, сестра успела отмыть. Она иначе не может. А вот я, оказывается, могу.
Хлопает входная дверь. Сестра подбегает ко мне, обнимает, прижимает, шепчет:
– Прости, прости меня, я же не знала.
Мне не за что ее прощать. Откуда ей было знать, что у Яна старший брат погиб из-за грибов? Нелепая, жуткая смерть: умерли оба – брат и его жена. Дети и теща не ели, они и выжили. Когда Ян мне об этом рассказывал, я впервые увидела, как у него с обеих сторон челюсти появляются такие бледные бугры. И еще меняется голос. Это немного страшно, когда они появляются, эти бугры. Племянниц он забрал к себе, вместе с их бабушкой – у нее никого не осталось, кроме внучек, кто же лучше за ними присмотрит, пока он в экспедициях.
Девочки-сироты и старушка, потерявшая зятя и дочь, – они мне уже заранее родные, бедные-бедные. Скоро я приеду в Москву и всех увижу. Ян сделал мне предложение, но ответить не дал, взял слово погодить с ответом, пока не побываю у него и не пойму, как он живет.
Я с одной сумкой, явиться с чемоданами посчитала неловким. Сестра вышлет мне нужные вещи, если я тут приживусь. Я свободная и безработная: отпуска за свой счет не дали, я уволилась. Это второй сумасшедший поступок в моей жизни. И потом, не такой уж он сумасшедший, этот поступок: фармацевты всюду нужны, у меня дефицитная специальность.
Все оказалось не так, как я себе навоображала. Племяшки Яна – удивительно одинаковые, не по-сиротски веселые и бойкие пятиклассницы с раскосыми глазами и прямыми черными-пречерными волосами. Их бабушка, татарка по национальности, немного тронулась умом после смерти дочки. Она плохо видит, спотыкается, теряет равновесие, вся семья и гости послеживают за ней, вскакивают и подхватывают.
Гостей в этой квартире вообще не отличить от жильцов. Друзья Яна свободно хозяйничают у плиты, приходят без приглашения, остаются ночевать, иногда моют пол, никого не спросясь. Этакий геологический колхоз. Старинная квартира с огромной кухней и невероятно высокими потолками поделена перегородками, но не обычным образом, а по вертикали: девочки спят на деревянном настиле, устроенном на двухметровой высоте, залезают туда по веревочной лестнице, а спускаются, как пожарники, по отполированному телами шесту. Я как в первый раз увидела, прямо испугалась.
Самую большую неожиданность я могла бы предвидеть, если бы подумала. Но я не подумала и не предвидела. Мне трудно объяснить, не знаю, как это сказать. Ян – естественный, он вызывает доверие, любому сразу видно: этот – настоящий. Я думала, это его обаяние, мягкость, естественность и открытость – только для меня. Ну еще для моей сестры. Я просто забыла, что вокруг него могут быть какие-то другие люди. Их оказалось много, слишком много. И все смотрели ему в рот, ожидали его слова, одобрения, кивка. Мне это отчего-то неприятно – как если бы я встретила мужчину, который очень душевно поет, и полюбила бы его за это пение, а он оказался рок-звездой с кучей поклонниц и мировой славой. Я частный человек, мне неуютно в толпе обожательниц. Ну как смогла, так и объяснила, лучше не сумею. И еще я никак не могла понять, почему Ян выбрал именно меня. Он такой популярный и общительный, что он нашел во мне – замкнутой, неэмоциональной? Я спросила его и запомнила ответ на всю жизнь, чтобы вспоминать потом:
– Ты мягкая, ты ходишь по земле, как если бы она была из стекла. Ты касаешься вещей вопросительно, будто они могут разбиться. Будто вокруг тебя все стеклянное, и надо стараться не задеть, не стукнуть ничего, даже не звякнуть, чтобы где-то случайно не побежала та самая трещина, что расколет весь мир и оставит одни колючие осколки.
Я ахнула, чуть не расплакалась. Как он мог так глубоко понять мою жизнь и так образно ее описать? Уже за это одно я буду любить его всегда.
Что-то перепутали в небесной канцелярии – за что мне такое счастье, за какие такие заслуги?
Расписались мы тихо: свидетели и мы, больше никого. Мне это очень понравилось, не люблю шума и сборищ. А пришли домой – там сюрприз, дым коромыслом. На столе таз салата, плов в огромном казанке и самогон в литровых бутылках. Нас поздравляют, песни поют, племяшки соорудили мне фату из занавески, им непременно надо было, чтобы фата. Я, конечно, ее на голову не надела, так они ее к стулу за моей спиной прицепили, настырные девочки.
После первых тостов разговор за столом зашел геологический, расстелили карту, давай планировать экспедицию. Я послушала-послушала и тихонько ушла спать. Ян хватился, пришел ко мне, а на кухне еще долго говорили, смеялись и спорили.
Проснулась поздно. Ян, как всегда, оставил записку и куда-то убежал. По дому бродили чужие люди, татарская старуха затеяла уборку, размазала по столу грязь.
Первым делом я попыталась отмыть кухню и ванну. На другой день Ян притащил откуда-то раскладную стремянку, побелил потолки, стало легче дышать. Держать эту квартиру в чистоте было невозможно – гости снимали обувь, но все время что-нибудь капало, растаптывалось, разносилось по дому. Так что полы я мыла раз в неделю, а в промежутках старалась вниз не смотреть. В этой семье садились обедать, не вымыв рук, даже детей не гоняли к рукомойнику перед едой. Я решила не вмешиваться. В чужой, как говорится, монастырь. Но неприятно было.
В трех кварталах от дома нашлась аптека. Заведующий – славный лысый толстяк, уютный, как Дед Мороз без тулупа. Он сразу сказал, что холост и аптека его дом. Спросил, что я умею, работала ли в стерильной. Я сказала, что умею все, но не хочу за первый стол. Он посмотрел внимательно и все понял. Мне нужно быть подальше от людей, сидеть в тишине и покое, чтобы только вытяжка шумела, ну и коллеги подходили по необходимости. Работа во вторую смену меня как раз устраивала, хотелось быть дома, пока племянницы в школе.
Я уставала дома от бесконечного потока людей и от шума. А когда забеременела, еще хуже стала переносить этот гам и суету. Мне стали неприятны запахи, особенно запах мужского тела: я задыхалась, будто меня с головой заворачивали в мокрую вонючую овчину. Ян каждый вечер принимал душ, и все равно я его выгнала ночевать на диван в кухне. Он понимал, не обижался, старался ходить на цыпочках, а вот коловорот людей в доме не уменьшил – привыкли люди, поди их отучи. Да не хотела я этого, еще мне не хватало пытаться собою заменить мужу друзей и работу. Мне такая нагрузка ни к чему.
На седьмом месяце я заболела гриппом, и дочечка моя родилась преждевременно. Ее держали в стеклянной капсуле с обогревом, кормили через трубочку, и доктора не обещали, что она выживет. Вот тогда я научилась молиться.
Девочку выходили, но она много болела. Я с нее пылинки сдувала, форточку открывала, только укрыв малышку с головой, не давала никому подходить к ребенку без маски и не вымыв как следует рук. На дверь нашей комнаты Ян повесил одеяло: приглушить шум. Он много ездил в экспедиции, мне было одиноко и трудно одной. А приедет муж – тоже радости мало: он своими делами занят, я же ему не друг и не товарищ. У них тогда как раз большое открытие случилось, они самую глубокую пещеру в мире прошли – радовались, как дети, шумели больше обычного. У меня нервы не выдерживали: в собственном доме нет покоя. Любовь любовью, но все же трудно, когда люди такие разные.
Мы начали ссориться. По ночам мы были как одно существо, а днем – иначе, днем мы были, как рыба и птица, точнее не скажешь. Разные среды обитания. Отдыхала я на работе и еще когда домой ездила к сестре.
Малышка подросла, я ее в садик отдала, надо же ребенку выработать привычку к инфекциям до школы. Воспитательнице отдельно платила, чтобы он следила за девочкой, оберегала от ветра и холода.
А тут звонок из моего города от соседей – сестра в больнице, раздроблены обе ноги. Она троллейбус догоняла, поскользнулась на мокром тротуаре, попала под колесо. Ян говорит:
– Поезжай, не бойся, мы тут присмотрим за ребенком. А хочешь – оставайся, я поеду.
Ну, поехала я. Бедная, бедная моя сестра: три операции, страшная боль, и в сорок лет оказаться калекой. У нас в городе не приспособлено ничего для безногих инвалидов, ни в магазин нельзя попасть, никуда. Я говорю:
– Давай тебя в Москву перевозить.
– Нет, – сестра отвечает, – там все чужое. Здесь меня каждая собака знает, здесь друзья и родные стены, врачи-коллеги, а там что? Ты ж сама там мучаешься, среди чужих.
Побыла я с нею три месяца, надо обратно ехать. Соскучилась по моей девочке, не могу просто. Как там она без меня? По телефону хорошо звучит и вроде не болеет, а все же беспокойно.
Деньги у сестры кое-какие были накоплены, наняла я ей старушку на пару часов в день, а что дальше – непонятно. Денег на полтора-два года хватит, а потом?.. Поехала я в Москву с беспокойным сердцем, спать не могу, все думаю, как с сестрою быть.
Приехала домой – и чуть ноги не подкосились. Моя дочка с нечесаными волосами, в застиранных шортах, оба колена в ссадинах, кожа темная и нос облупленный. Увидела меня – заорала:
– Атас, мама приехала! – и убежала, даже не подошла поцеловать. Дикое животное, а не ребенок.
Я стою, как оплеванная. Ян говорит:
– Это они тебе сюрприз приготовили, неделю репетировали.
Оглядываюсь вокруг: по дому развешены самодельные гирлянды, плакат к стенке прибит, на нем коряво написано «добро пожаловать домой». Выскакивают девчонки, что-то поют, каждая по куплету. Моя малышка забыла слова, старшие ей подсказывали, умилительная сценка. Только что-то она меня не проняла, эта сценка, у меня настроение совсем не праздничное. Да и отвыкла я от бурной жизни, у нас-то с сестрой тишина. И вообще я так устала за эти три месяца, что все, чего мне хотелось, – это забиться в свою спальню и лежать под одеялом. И чтоб никто меня не трогал, не подходил и ничего не говорил. Но у них обед приготовлен, они же не могут без праздника. За стол, как здесь заведено, садятся, не вымыв рук. Я одна в ванную пошла. Выхожу, руки на весу держу – полотенца грязные, вытереть нечем. Моя малышка уже сидит, кусок хлеба немытыми руками схватила и в рот запихивает. Я сгоряча ее хлоп по руке, аж хлеб вылетел, дугу описал и на стол шлепнулся. За столом тихо стало. Малышка сидит, на меня смотрит, не понимает, что случилось. Ян ей тихонько подсказывает, чтобы руки шла мыть. А она ничего, не обиделась: глянула на меня совершенно Яновым взглядом и пошла в ванную. Я сижу, как каменная. У Яна желваки под скулами – это я их в третий раз увидела. Как оказалось, в последний.
Малышка пришла, на свой стул забралась, щебечет, уплетает за обе щеки, я уж молчу, не напоминаю, что с полным ртом нельзя болтать, можно подавиться. Аппетит у ребенка – сроду такого не было, ее всегда заставлять приходилось. Держали, верно, девочку впроголодь. Тельце худое и на ощупь твердое, мальчишеское, не как раньше. Назавтра в поход собралась, слет у них какой-то за городом.
– Мама, мама, – кричит, – я на слете выступать буду! Смотри, как я умею!
На верхотуру по канату взобралась, подтянулась и давай переворачивааться – там у них турник почти под самым потолком, под ним матрас надувной, но все равно страшно. Не знаю, как я в обморок не упала. Первым моим порывом было схватить малышку, снять с этого ужасного снаряда, но я сдержалась. В мозгу одна только мысль: затаиться, выждать и увезти ее отсюда, поскорее увезти от опасности.
Я рано спать ушла, сразу как дети улеглись, а в доме, как всегда, посторонние, на кухне разговоры. Я подушку на ухо положила и лежу. Спать не могу, читать не могу. Плохо мне. Тут Ян пришел, по голове погладил, рядом лег и в затылок задышал. Я в комок сжалась, чувствую – не могу, даже запах его неприятен. Впервые в жизни я ему отказала. Он шепчет:
– Ничего, милая, ничего, у тебя было трудное время.
А мне от этих его слов только хуже.
На слет я с ними не поехала, конечно, хотя малышка упрашивала. Не могу видеть, как моя нежная девочка копошится в грязи, в нестираном спальнике ночует. Я бы и ее не отпустила, но это невозможно было. Ничего, думаю, ничего; это в последний раз. Собрала вещи, на вокзал съездила, билеты купила. Чувствовала себя как римлянка, отступающая под напором варваров.
Яну сказала: свожу малышку домой, у сестры депрессия, а дети всегда поднимают дух. Да и девочке хорошо бы тетку время от времени видеть. Раньше сестра к нам приезжала, а теперь-то уж все, не приедет больше.
Ян, видно, понял, что я вряд ли вернусь, потому что на вокзале сказал:
– Возвращайся, милая. Все у нас будет хорошо. Все будет очень хорошо, а сейчас у тебя просто было трудное время.
Мне кровь в голову бросилась. Обидел он меня страшно. Если бы он так не сказал, если бы сказал как-нибудь по-другому, может, иначе сложилось бы. А так вроде вина на мне: все дело, значит, в том, что у меня были трудности и я теперь неадекватна. А может, и не сложилось бы иначе – может, просто вышел срок нашей любви. Так бывает, любовь проходит. Приходит пора ехать домой.
Через месяц я по телефону развод попросила, объяснила, мне тут надо на работу устраиваться. Ян не спорил, не уговаривал; замолчал надолго, как он обычно делает. Не любит он объясняться. То ли не любит, то ли не умеет. Да и меня все равно бы не отговорил. Я знаю, где мое место.
Прошли годы. Я работаю в прежней моей аптеке, меня обратно взяли – специальность-то дефицитная. Живу в чистоте, телесные мысли осаждают редко, разве что под утро, после душных снов. Я сразу тогда смотрю в окно, чтобы забыть сон, меня этому еще мама научила.
Ян не звонит, только девочке подарки шлет на день рождения. Если бы после первой нашей недели в горах Ян не приехал за мной тогда, восемнадцать лет назад, была бы у меня о нем светлая память, ничем не замутненная, никакими обидами. Правда, тогда бы не было моей девочки. Она уже большая. Тихая, спокойная девушка, волосы жиденькие, кожа белая, глаза бесцветные. Ничем не похожа на Яна: она – как мы, как мама была, как я и сестра, будто мы ее отпочковали.
Ступает моя девочка осторожно, будто под ногами тонкое стекло. Уже была у нее первая любовь, окончилась грустно. Любовь такая штука, она всегда оканчивается грустно. По крайней мере у нас, у тех, в ком мало жизненной силы, кто ходит по непрочной стеклянной земле.