С некоторых пор режим содержания изменился – выдали хорошую пижаму, которую можно было каждую неделю отдавать в стирку, а на обед через день готовили мясные биточки или бефстроганов. После завтрака разрешили прогулку, и не в каменном мешке внутреннего двора, а на крыше – с высоты его роста видно было поверх ограждения далеко, до самого леса. Шнырь на этаже регулярно появлялся с газетами и книгами. И в баню теперь выводили чаще, не дважды в месяц с отрядом, а индивидуально – как попросишься, так и ведут. Он старался не злоупотреблять.

По всему выходило, что готовят на выписку. Никакой другой причины происходящих с ним изменений Яков Григорьевич не мог себе представить. Конечно, после того, как он в прежней камере выявил и забил насмерть резидента ЦРУ, его могли выдернуть на суд – замнач оперчасти грозил. Но странно было бы так долго тянуть. Да то дело и рассматривать всерьез не стали – после двух недель штрафизолятора перевели в новую камеру, к спекулянтам-валютчикам.

Если и правда выпишут, думал Яков Григорьевич, то куда он пойдет? Понятно, что первым делом в ЦК, добиваться восстановления в партии, и чтобы вернули ордена. Но жить-то куда? Дачу он так и не построил, квартиры отобрали, сначала ту, в Варсонофьевском, где они жили с Лизой, а потом и маленькую двухкомнатную, на Соколе, которую дали после его возвращения в строй и в которую он даже не успел въехать. Наверное, думал он, придется временно пожить у этой странной женщины, что называет себя сестрой, ходит к нему на свидания и шлет передачи. Но надо быть начеку, потому что такая сестра может оказаться кем угодно. Будь он сам на месте западных разведок, он бы точно подсунул таким образом источнику угрозы глубоко законспирированную агентуру.