С тех пор как товарищ Сталин начал освободительный поход на запад, Сеня Жук был все время занят. Приходилось успевать за день в тысячу мест и всюду одновременно: то рассказывать о крахе французского и британского империализма, то раздавать листовки, то помогать с выпуском стенгазеты, то ездить на встречу частей Красной армии. И это помимо основной работы киномеханика, которая тоже была поставлена на службу трудящимся. Жизнь кипела. Иногда не хватало минутки даже домой заскочить. Это было счастье – влиться наконец в полноводную реку общего важного дела.
Как-то в начале июля, вернувшись из агитпоездки по окрестным селам, Сеня навестил мать. Сел с ней попить чаю как раньше. Лампу не зажигали: в небе горел закат, дневная духота сошла, из палисадника тянуло сладким запахом душистого табака. Они сидели у открытого окна, пили чай с вареньем и кукурузным малаем, слушали радио, последние новости из Бухареста. Немцы оккупировали Францию, итальянцы вторглись в Савойю, англичане с трудом укрылись на своем острове. В Румынии новое правительство объявило о поддержке стран «оси». Мама беспокоилась, кто-то ей где-то сказал, что будут репрессии против евреев. Сеня чуть не рассмеялся: «Мамочка, – сказал покровительственно, – хоть ты не распространяй эти глупые слухи! Тем более, какое это к нам теперь имеет отношение? Тебе, я знаю, твои подружки напели – Роза Моисеевна или Лида Марковна. Ну сама посуди», – липким от варенья пальцем он показал на висящий над буфетом портрет. В ателье Нахамкина карманную фотографию увеличили, отретушировали и подкрасили акварелью с цветными мелками. Отец на портрете был в капитанской форме с крестами и имел бравый, совершенно не еврейский вид.
– Ты, мама, вдова офицера, я его сын – забудь уже об этих евреях! Нам-то что? И вообще, мы теперь составная часть могучего Советского Союза! Никто нас не тронет, мамочка!
Он потом неделю не появлялся дома, а заскочив на минуту – только рубашку переменить, заметил, что на стене, где прежде был портрет отца, теперь висит пошлейшая картинка с букетиком.
– Мама, что это?
Мать покраснела, как девочка.
– Там немножко испачкалось в углу, я сняла, чтобы почистить. Арсюша, сядь, не ешь на ходу. Пусть тут какое-то время повисит эта картинка. А папин портрет я папиросной бумагой переложила и убрала в сундучок, к письмам и документам. Пусть пока там полежит. Он же на портрете при царских орденах, в офицерской форме. Добкин предупреждал, что надо быть осторожными. Для нас офицер – защитник отечества, а для них – белогвардейская сволочь. Лидия Марковна своих тоже убрала от греха. Знаешь, даже то, что мы сюда пришли с Добровольческой армией, красные могут поставить в вину. Ну так говорят, по крайней мере.
Арсений торопливо проглотил кусок хлеба с брынзой и запил еле теплым чаем.
– Мама, как тебе не стыдно вести обывательские разговоры! Произошло историческое событие – воссоединение с Родиной, а ты со своим доктором Добкиным всего опасаешься, как какая-то мещанка. Ленин, если хочешь знать, сам был из дворян. И Дзержинский. Сегодня на митинге говорили, что каждый, кто честно трудится, вольется в могучую семью народов СССР. Это пусть угнетатели опасаются и всякие там приспешники Сигуранцы. А нам-то чего бояться? И кроме того я ведь уже год как комсомолец, мама!
Мама подносила чашку ко рту. Рука ее задрожала, чашка со звоном опустилась на блюдце. У нее был растерянный вид, виноватый даже:
– Сыночка, ну как мне тебе объяснить… Я разделяю твой энтузиазм, просто сейчас, пока все не улеглось, не нужно нам выделяться. Временно. Разумеется, мы вольемся в могучую семью народов и вместе со всеми будем строить социализм, но не надо афишировать, что папа офицер и погиб от ранения, полученного под Канделем. Если спросят, можно сказать, что да, боевой летчик, жертва империалистической войны. Это ж не преступление…
Он захлебнулся. Как она хочет, чтобы он жил: на митингах говорил одно, а так – другое? Обманывал товарищей?
– Мама, ты что, хочешь, чтобы я скрывал от комсомола, от коммунистической партии? Скрывать от партии, ведь это то же самое, что скрывать от товарища Сталина! Как же я смогу? Что я, двуличный, так жить? Даже больше и не начинай никогда эти разговоры!
В типографии Цинципера вырубилось электричество. Печатное оборудование встало, офсетная машина перестала работать, и, что хуже всего, прервался процесс наглядной агитации, выпуска листовок для раздачи крестьянам. И все это сразу после референдума – важнейшего мероприятия советской власти. Сеню на ночь глядя выдернули чинить, сказали, дело срочное и архиважное, ну это ему и самому понятно; а вот что Крышев подозревает диверсию – это напрасно. Сеня знал, там проводка старая, а жадюга Цинципер отказывался чинить.
Он довольно быстро разобрался что к чему и все исправил, но включать не стал – хотел подождать, пока вернутся Крышев и товарищ Гладышев. Подумал, что будет красиво – они такие на повышенных тонах: когда уже этот мальчишка устранит аварию, нам всем дадут по шапке, если к утру не устранит! А тут он такой входит и говорит – пожалуйста, вот вам и свет, дорогие товарищи! В общем, он там сел в уголке, рядом со щитком, на минуту расслабился и от тепла закемарил. Проснулся из-за громкого разговора за стеной. Сообразил, что товарищи спорят, как им быстрее восстановить бессонную ночную работу. Совсем уже собрался сказать про «Да будет свет!», но услышал, что разговаривают о нем. «И где там Жук этот, хоть послали за ним?» – спрашивал раздраженно Гладышев. «Да не злись ты, Кузьма Тимофеич, – отвечал Крышев, – мальчишка шустрый, найдется, в минуту все исправит». – «Ну не знаю, Крышев. Вот зачем ты только при штабе детский сад развел? Тем более, он парень, может, и неплохой, но по анкете темный, отродье белогвардейское. А у тебя тут документы всякие на виду, партийные материалы. Ты что с ним делать собираешься, кстати?» – «Отправлю в Караганду. Он “Как закалялась сталь” из рук не выпускает, пора и ему самому начинать закаляться». – «Сказал уже?» – «Да нет, еще успею. Сейчас работы много». – «А проблем не будет?» – «Да какие проблемы, товарищ Гладышев? Скажу, партия доверяет важное партийное дело – сопровождать эшелон на восток, на стройки народного хозяйства. Для партийного руководства в каждый вагон нужно по одному активному комсомольцу. Отправится как миленький. У него в паспорте отметка – “параграф 39”[174]».
После проверки документов всех еще раз пересчитали, свистнул паровоз, поезд дернулся. Люди, которых везли на восток, непривычные к езде в товарных вагонах, от первого толчка попадали кто куда. Пошипев и полязгав, состав тронулся и пополз от перрона. Некоторые поднялись на ноги, а некоторые так и остались на дощатом полу, стараясь приткнуться к чему-нибудь для устойчивости. В вагоне было очень душно. Сене повезло. Он оказался возле окошка, через которое можно было свободно дышать и, поднявшись на цыпочки, разглядеть краешек земли и большое вечернее небо. В Резине, на бывшей границе, был мост через Днестр. В восемнадцатом его взорвали, чтобы отделить Бессарабию от советской стороны, но теперь восстановили – важные для обороны грузы могли беспрепятственно ездить с востока на запад и с запада на восток. Поезд прошел по мосту тихо-тихо; мост скрипел и вздрагивал; Сене казалось, что по темному небу, как по воде, расходятся от свай концентрические круги.
В вагоне тут и там причитали, всхлипывали, порой вообще начинали голосить, будто по покойнику. Сеня хотел объяснить, что не надо плакать, а надо, наоборот, держать себя в руках, но потом понял, что эти мужчины и женщины вряд ли готовы сейчас его послушать. Он твердо знал, что там, куда их везли, была суровая гордая страна, со всех сторон окруженная врагами, которая несмотря на врагов мужественно преодолевала трудности и строила счастье.
Свое и всего человечества.