Вождь сказал: «Присаживайтесь, товарищ Голубев».
Продолжал звать его Голубевым – как перепутал однажды, так и продолжал. А поправлять товарища Сталина – дураков нет.
Яков присел. За столом, кроме него, никого. На зеленом сукне – бутылочки боржоми, пепельницы, поднос с перевернутыми стаканами и большая хрустальная ваза с небывалыми для этой поры фруктами. И еще Красная Шамбала – тибетские четки Блюмкина из нефрита. Стоя напротив, по другую сторону стола, вождь рассматривал Якова чуть прищуренными внимательными глазами.
– Мы прочитали вашу докладную записку, – сказал и пошел вдоль стола. – То, что вы сообщили о подозрениях в отношении Блюмкина не по линии ИНО, а через постпредство, это вы правильно поступили, находчиво. Нам еще предстоит выяснить, насколько наша разведка заражена троцкистким охвостьем и другим антипартийным элементом.
Сталин дошел до окна, полускрытого кремовой шторой, поглядел, как там, снаружи, и медленно зашагал обратно.
– Что касается вашего предложения использовать еврейские книги и тибетские амулеты Блюмкина для того, чтобы подобраться к Троцкому, то это неплохая идея, но не оригинальная. Если вы почитаете Библию, то увидите, что подобный тактический прием неоднократно применялся в древности. – Тут он остановился и стал разжигать трубку. Вкусно запахло дымом. Яков знал, что ему курить не положено, но он уже давно не курил и представил, как вождь делает приглашающий жест, предлагая своего табачку – угоститься.
– Допустим, – продолжил Сталин, – допустим, что неплохо образованный Троцкий тоже читал Библию и вспомнит про эти тактические приемы. Тогда он просто откажется с вами встречаться. Или, пригласив к себе, устроит провокацию – с тем, чтобы разом заполучить наследство Блюмкина и скомпрометировать ЦК. Что вы скажете на это, товарищ Голубев?
– Если будет засада, воспользуюсь пистолетом, а если отберут при обыске, то взрывным устройством в книге. Не сразу же они на меня накинутся. Троцкий же захочет расспросить о том, что произошло с Блюмкиным и что я от него принес. А я буду настаивать на разговоре тет-а-тет, поскольку для меня любая огласка смертельна. Дальше просто: или мы будем одни, и тогда сработает план А. Или меня блокируют его люди, и тогда сработает план Б.
– Хотите взорвать себя вместе с Троцким?
– Не хочу, товарищ Сталин. Но готов, если не останется другого выхода.
Сталин улыбнулся.
– Вижу, вы человек решительный, преданный нашему делу. Это хорошо.
Он обогнул стол и зашел Якову за спину, туда, где вдоль кабинета тянулась ковровая дорожка. Сидеть, не видя товарища Сталина, сразу сделалось неудобно.
– Есть, однако, еще вопрос, – пыхнул дымом из-за спины товарищ Сталин. – Мы с вами считаем, что вся эта так называемая Шамбала, эти тибетские амулеты, якобы дающие власть над миром, пустое суеверие. Ильич учил, что религия есть опиум народа, а суеверие – это трижды опиум. Но мы, марксисты, должны предусматривать самые невероятные случайности, чтобы не оставлять врагам ни малейшей лазейки. Что если в легендах о Шамбале есть какая-то доля истины? И эти четки, как написал в экспертном заключении профессор Барченко[146], на самом деле открывают окно в космос, дают возможность читать мысли и прозревать будущее? Вдруг ваше покушение сорвется по какой-то причине, и злейший враг Советской власти окажется владельцем этих волшебных четок? Неужели вы собираетесь отдать Троцкому такую ценную вещь?
– Нет, товарищ Сталин, наоборот. Там, в этих четках, есть главная бусина – видите? С кисточкой. Сам же Барченко говорит, что без нее четки теряют магическую силу. И только тот, у кого бусина, может управлять поступками и читать мысли.
– Так-так. Не вскакивайте, сидите. Вы хотите сказать, что мы оставим эту волшебную бусину у себя? И если у вас не получится ликвидировать Троцкого, то мы по крайней мере получим возможность читать его мысли прямо отсюда, из этого кабинета?
– Конечно. Вы только прикажите, товарищ Сталин.
Сталин вдруг перестал ходить, обернулся и метнул в него яростный желтый взгляд. Во рту стало горько. «Кажется рассердился, – подумал Яков. – Как дикий кот смотрит!»
– Мы и так знаем все, что о нас думает Троцкий. Неужели такая простая мысль не пришла вам в голову? Троцкий может представлять опасность не тем, что он думает, а тем, что он делает. В настоящее время мы его лишили возможности серьезно вредить ленинскому ЦК и Советской власти. Поэтому Политбюро считает ваши предложения преждевременными.
Якову хотелось спросить, зачем тогда все обсуждать, но Сталин уже отвернулся и опять заходил по своей ковровой дорожке. В стороне, за отдельным столиком, сидел и читал бумаги человек с бритой головой, до того не обращавший на Якова никакого внимания. Теперь человек поднял голову и встретился с ним глазами. Стало вообще непонятно, что дальше и как. Но Сталин опять оказался напротив, остановился и вдруг усмехнулся по-отечески, обласкивая Якова теплым лучистым взглядом.
– Вижу, наше решение вам не по душе. Не любите вы Троцкого. Давно, еще с Польской кампании. Я верно запомнил, товарищ Голубев?
– Так точно, товарищ Сталин.
– Ну что вы, как фельдфебель, козыряете – так точно? Вы кто, фельдфебель?
– Нет, товарищ Сталин. Виноват.
– Вот и я не фельдфебель, товарищ Голубев. Оставьте эти выражения военным товарищам. А мы с вами люди гражданские и можем говорить между собой по-простому, по-товарищески, как обычные служащие, штатские солдаты революции.
Так вот, возвращаясь к вашей работе. Вместо того, чтобы бить по Троцкому, ЦК предлагает вам обратить внимание на лидера национальных социалистов Гитлера, известного своей склонностью к оккультизму. Не хотите ли вы съездить в Германию, товарищ Голубев? Поработать там по этому вопросу. Ваш опыт, вкупе с имеющимися реликвиями, должен помочь внедрению в круги оккультистов, магов и чародеев. Может, и к самому Гитлеру удастся подобраться. Вот кому бы подарить ваши волшебные четки. Разумеется, оставив главную бусину у товарища Сталина. Что скажете, товарищ Голубев? Поедете к Гитлеру?
– Конечно, товарищ Сталин. Приложу все силы.
– Хе, – сказал товарищ Сталин, копаясь в персиках толстыми пальцами и выбирая из них самый красивый, – Приложите силы, товарищ Голубев, приложите.
Он понюхал персик, тепло улыбнулся и неожиданно протянул его Якову.
– Вот, кушайте, товарищ Голубев, не стесняйтесь. У Сталина персиков много. Кушайте.
– Спасибо большое, товарищ Сталин, – сказал Яков, принимая персик и глядя на вождя полными энтузиазма глазами. – Нигде нет таких роскошных, ни в Стамбуле, ни в Хайфе!
– Вот и кушайте на здоровье, – повторил Сталин. – Это особый персик, наш, абхазский. Зимний сорт. Да, и вот еще что. Изучив документы о вашей службе в РККА, мы обнаружили, что вас дважды представляли к ордену Красного Знамени. Вы знали об этом?
Яков чуть не подавился. Теплый персиковый сок потек по пальцам.
– Так точно, то есть, простите, конечно, знал, товарищ Сталин.
– Однако вы оба раза награду не получили. Знаете почему?
– Нет, товарищ Сталин, не знаю. Может, представление затерялось?
– Не в вашем случае, – сказал Сталин, аккуратно выколачивая трубку. Постучав по дну пепельницы, он достал спичку и стал крутить ею внутри чубука, временами останавливаясь и вытряхивая пепел. – В вашем случае, Голубев, отдельные штабные работники намеренно не давали ход документам, положив их в долгий ящик под троцкистское сукно. И в военном совете фронта представление на вас мы не получили. Так вот, сегодня Политбюро решило вернуться к этому вопросу и все-таки наградить вас хотя бы одним орденом. Думаю, на днях вы получите приглашение к товарищу Калинину. А пока проработайте детали командировки с Темкиным и Кривицким. После смены своего руководства Иностранный отдел тоже окажет вам максимальное содействие. Но имейте в виду, оперативно вы им не подчиняетесь. Докладывать будете напрямую, шифротелеграммой на адрес «Москва. Иванову».
Это все, товарищ Голубев, вы можете идти. Если добьетесь успеха у Гитлера, придется нам подумать и насчет второго ордена.
Живого расстреляли в Лубянском подвале восьмого ноября. Даже в этом его особо отметили – высшую меру назначили специальным постановлением Политбюро. А сам приговор выносила особая тройка ОГПУ – Трилиссер был против, Менжинский колебался, и только Ягода голосовал за. Так что Живой вполне мог выкрутиться и на этот раз, если бы решение о расстреле не продавила Инстанция.
По дороге вниз он громко ругался, пытался читать стихи – начинал и захлебывался на первой строчке. Уже у стенки выкрикнул: «Да здравствует Четвертый Интернационал и его героический вождь товарищ Троцкий!» – нарочно, чтобы товарищу Сталину было обидно. Знал, что передадут.