К зиме напряжение в бизнесе немного спало, и он записался в Школу коммерции, бухгалтерии и финансов Нью-Йоркского университета. Удобно – классы были в Гринвиче, неподалеку от дома. Вечерами, когда парочки заполняли театры, а гангстеры торопились в клубы и казино, он занимал свое место в аудитории или читальном зале, погружаясь в тонкости налогообложения и корпоративного права. С языком проблем уже не было, а вот отсутствие систематической подготовки сильно мешало – иногда приходилось разбирать абзац чуть ли не по буквам, чтобы понять, о чем речь. Впрочем, он сюда не за дипломом ходил, общего представления ему хватало. На вопрос декана о целях и планах честно ответил, что уже имеет собственный бизнес, а от школы хочет немногого – научиться понимать, чей совет принимать и сколько за него платить.
Недели через две декан его встретил в библиотеке. «Ну как, молодой человек, подобрали себе консультанта?» Авель сказал, что нет, еще не определился. «Поговорите с Вилли Колендорфом, – сказал декан. – Он отличный специалист по правоприменению, готовит монографию, ему может быть интересно». Авель был благодарен за совет. Как раз этого Колендорфа он совершенно упустил из виду, потому что тот не вел занятия в вечерние часы.
Колендорф оказался длинным нескладным парнем, почти ровесником, может парой лет старше. У него был голодный вид. Авель, сославшись на декана, спросил, любит ли профессор пьемонтскую кухню. Профессор, кажется, не понял, о чем его спрашивают. На предложение занять первую же пустую аудиторию и там поговорить Авель ответил, что в ресторане им будет удобнее, тем более что такой кухни, как в «Барбареско», не найти нигде по эту сторону Атлантики. «Но послушайте, мистер Голубов, – сказал Колендорф, – это профессор может пригласить студента, но никак не наоборот!» – «А я не ваш студент, – не согласился Авель. – Мы с вами просто два отдельных субъекта, случайно повстречавшихся в океане знаний. И потом, меня и моих гостей там кормят бесплатно».
В «Барбареско» мэтр – вылитый Итало Бальбо, министр авиации у Муссолини. Если судить по газетам, конечно. Увидев Авеля, заулыбался, сделал знак, тут же подскочили двое юношей-красавцев, захлопотали вокруг стола.
– Как поживаете, Августо? – спросил Авель.
– Прекрасно, сеньор, просто прекрасно. По рюмочке вермута для аппетита?
– Конечно, – сказал Авель. – Августо, джентльмен впервые знакомится с пьемонтской кухней. Что вы посоветуете?
– Я бы рекомендовал начать с Carne all’albese[122], затем Risotto al Вarolo[123] и Tagliatelle[124] с шалфеем, Bollito misto[125] как основное блюдо.
Авель одобрительно кивнул, но только вместо боллито – шатобриан с белыми грибами в сливочном соусе, на двоих. И бутылку того бароло, что Карло держит внизу… ну, вы понимаете. Мэтр сделал значительное лицо, будто речь у них шла о трансатлантическом перелете, и отплыл распорядиться.
– Мистер Голубов, мой друг, – сказал профессор, – я заинтригован. Будь я богатой вдовой средних лет, я бы решил, что вы ко мне подбиваете клинья. Ну или домогаетесь хорошей оценки – в том случае, если бы были моим студентом. Хотя вы меня заверили, что совершенно точно не мой студент.
– Так и есть, профессор, по обоим пунктам. Я вас домогаюсь, и я не ваш студент. Кстати, обязательно попробуйте эту закуску из печеных перцев.
– Просто божественно, благодарю вас! Могу я поинтересоваться, чем конкретно вызван ваш ко мне интерес?
– У меня бизнес, – сказал Авель, макая горбушку в оливковое масло. – Я хочу платить налоги. И мне нужно знать, как.
– Господи, – сказал профессор, роняя каплю соуса на скатерть. – Да что же это за бизнес у вас за такой, что обычный бухгалтер не может справиться? Вы гангстер?
– Нет, почему сразу гангстер? Я оказываю транспортные услуги, – сказал Авель. – У меня авиакомпания. Шесть самолетов и небольшое связанное с авиацией производство. Плюс полсотни автомобилей для перевозки мяса в Манхэттене и Бронксе. И склад-холодильник на Гудзоне.
– Голубов, ды вы магнат! Но в чем проблема – наймите нескольких бухгалтеров.
– Я не магнат. А проблема в том, что у меня очень высокая прибыль.
– Да ладно вам… ну что за такая ужасная прибыль у транспортных компаний?
– А это, профессор, зависит от того, что они возят. Вам нравится вино? Одно из немногих заведений, где его подают в бокалах, а не в фаянсовых кружках. Обходится дополнительно в двести баксов в неделю – полиции, – все ради удобства клиентов. Вот так же и с налогами. Побочные расходы со временем должны окупиться. Давайте еще бутылочку спросим, не возражаете?
К тому времени, как подали крем-шоколад с цукатами и Moscato d’Asti[126], слегка опьяневший профессор Колендорф увлеченно рассказывал, почему закон Салливана[127] иногда получает обратную силу, но преимущественно перескакивал с одного на другое.
– Мой дорогой Голубов! Нет никакого заговора против ваших конституционных прав. Ну нет и все! Верховный суд определил что? Он определил, что, создавая норму об обложении доходов, законодатель не имел в виду уточнять их источники. Все подлежит обложению – вот о чем норма. И нежелание налогоплательщика свидетельствовать против себя не оправдывает исключение нелегального дохода из общей налогооблагаемой базы. Это так же очевидно, как то, что меня в жизни не кормили, как сегодня! А уж вино! Вы ведь, кажется, из России? Откуда у русского такие глубокие знания об итальяна кузина? – Он пытался произнести с итальянским акцентом, вышло смешно. «Интересно, подумал Авель, – я так же смешно говорю, когда выпью?»
– Профессор, когда вас за распитие спиртных напитков попрут из университета, пойдете ко мне консультантом?
– Дорогой мой, да я бы хотел… Но это будет конфликт интересов. Меня же все привлекают как эксперта – и министерство юстиции, и министерство финансов, и бюро расследований, и эти, забыл, как называются… Вы мне нравитесь и все такое, но нет, не могу!
– Хорошо, а как ваша профессиональная этика отнесется к тому, чтобы написать книжку, такой сборник новелл о налоговом планировании и управлении бизнесом? Я буду предлагать эпизоды из практики – гипотетической естественно, а вы на этих моделях будете строить сценарии рациональных действий. Скажем, раз в две недели встречаемся и работаем вместе. Пока книга пишется, я вам буду платить тридцать сотен в год в счет будущего гонорара. А такие книги пишутся, как известно, годами. И у вас появится возможность не искать подработки на стороне, а сосредоточиться на своих исследованиях, делать то, что интересно. Годится? Тогда в следующий раз встречаемся в «Ришелье». Попробуете квебекский вариант французской кухни.
– Что, вас и там кормят бесплатно?
– Ну да. Все эти рестораны в квартале мои. Вернее, я совладелец вместе с партнерами. Экономического смысла в этом немного, по крайней мере сейчас – все уходит на взятки. Выгодней держать не ресторан, а забегаловку с паленым виски. Но Макс, мой партнер, с детства мечтал о своем ресторане – такой у него пунктик. Он из Монреаля, все его родственники в ресторанном бизнесе. Ну и мы с другим моим партнером решили – черт с ней, с прибылью, раз ему хочется.
На восьмой год сухого закона даже самым упертым его сторонникам стало ясно – с отказом от алкоголя в этой стране что-то не так. Во-первых, американцы будто назло стали больше пить, во-вторых, из-за дефицита стали пить всякую гадость. Бюджет лишился значительной части налоговых поступлений. Возникла могучая индустрия нелегального производства, транспортировки и продажи. Для миллионов еще недавно добропорядочных граждан нарушение закона стало рутиной, для сотен тысяч – профессией. Неслыханное возникающее из ничего богатство будоражило воображение, затягивая в водоворот все больше и больше бойцов. Бутлегеры сделались популярными персонажами. Дня не проходило, чтобы алкогольный рэкет не смаковали в новостях.
Журналист Чак Дэвенпорт пробежал написанное, кое-что вычеркнул, кое-где переставил слова местами, любил, чтобы текст был плотным, упругим – следовать литературной моде полезно не только в беллетристике, но и в репортажах из зала суда. Он сделал себе пометку – подчеркнуть, что после коррупционных скандалов в полиции, таможне, и береговой охране лишь скромные федеральные агенты с бухгалтерскими отчетами и арифмометрами удерживают последний рубеж обороны. Это станет сутью материала – когда все другие средства неэффективны, с преступностью можно бороться через обвинение в налоговых преступлениях. Крупные гангстеры научились скрывать пикантные детали своего промысла, но раз они зарабатывают, им рано или поздно предстоит тратить свои деньги. И вот тут-то их теперь можно отправлять за решетку. Одного за другим. Открывается перспектива – череда налоговых процессов, достойных внимания прессы, и все будет продолжаться еще годы и годы после отмены закона. А он на этом поле – лучший игрок.
И тоже, в каком-то смысле, бенефициар запрета.
В ближайшее время он еще и монетизирует это дело, помимо газетных гонораров. Заработает на книжке, которую заказал тот долговязый парень со шрамом – из издательского дома «Голуб и Компания – Лондон, Париж, Берлин». Самые характерные налоговые процессы глазами стороннего наблюдателя. Такую же работу, но с точки зрения юриста, он заказал и стажеру прокуратуры. Каждый напишет свое, а потом они сядут вместе и сведут оба материала в общую книгу.
Джек Лондон, кумир одесских мальчишек, давно скончался от передоза, но, как и встарь, искатели приключений отправлялись на север – выцарапывать сокровища из-под Великого Канадского щита. Там, куда они стремились, не было ни дорог, ни поселков с магазинами и складами, поэтому все, что нужно на сезон, приходилось тащить на себе. Старатели ждали, когда выпадет снег и зимние холода проморозят тундру, потом нагружали нарты, набивали заплечные вьюки и уходили в полярную ночь – бить шурфы, промывать породу, ковыряться пальцами в ледяной грязи, отыскивая самородок. Самое удивительное, большинство выживало и возвращалось назад, а каждому десятому даже удавалось найти что-то, оправдывая расходы и обеспечивая новый сезон. А некоторые открывали месторождение и становились миллионерами.
Авель об этом читал, пока сидел в лобби отеля в Квебеке, дожидаясь встречи с экспортерами. Экспортеры запаздывали. Авель никогда никого не ждал больше пятнадцати минут, но тут на глаза попалась статья о том, какую роль в геологоразведке может сыграть полярная авиация. Автор размашистыми мазками рисовал картину светлого будущего, оговаривая, правда, что некоторым препятствием может оказаться отсутствие денег на фрахт – большинство проспекторов[128] были небогатые люди. «Вот если бы банки, – читал Авель, – проявили готовность кредитовать авиазавоз под залог будущих прав на месторождение…» Тут подошли его экспортеры, и он погрузился в переговоры о поставках рома с карибских островов.
Вот как оно работало.
Канадский адвокат регистрировал корпорацию, несколько частных лиц выкупали акции за наличные, под залог этих средств банк кредитовал проспекторов, ведущих геологоразведку на севере. Проспекторы уступали за это доли в своих бизнесах, потом анонимные покупатели этих долей вносили наличные на счет, и больше их никто не видел. Так ведь и вправду бывает – купил и пропал. Компания продавала доли в далеких месторождениях, богатела, платила канадский десятипроцентный налог и выплачивала дивиденды своим акционерам в Штатах, где дивиденды налогом не облагаются.
Аналогичным образом действовали и компании к югу от границы – открывались счета, на них поступали деньги от продажи акций, акции переходили из рук в руки – часто с убытком – пока не оседали, наконец, у канадских акционеров. Потом компании привлекали инвестиции, вкладывали средства в разные активы, а после уплаты налогов на прибыль переводили дивиденды в Канаду. Там они тоже налогом не облагались.
Вот так оно и работало.
Колендорф сказал:
– Жалко, что нельзя это публиковать! Кейс достоин того, чтобы войти в учебники.
– Мне тоже жалко, – сказал Авель. – Но я рад, что вы все правильно понимаете. Потому что любая огласка будет кардинальным нарушением наших договоренностей.
Неожиданно объявился Мотя.
Написал, что подошла его очередь на визу, и вот не может ли Авель устроить письмо консулу в Данциг от какого-нибудь добропорядочного американца – насчет того, что собравшийся в Америку Мотя не имеет вредных привычек и связей с радикальными организациями, а наоборот, является большим приобретением для страны. По мнению местных евреев, такая рекомендация очень облегчает визовый процесс. Было непонятно, какое значение для консула может иметь мнение какого-то поца о Моте, но Авель сказал адвокату, чтобы тот все устроил. От себя послал триста долларов – пусть Мотя плывет не с голытьбой, а в нормальной каюте. Еще приложил список вопросов, на которые просил подготовить ответ перед отъездом – были у него разные идеи насчет европейских поставок.
Кстати, он совсем забыл, а тут вспомнил: если бабушка месила тесто на пирожки, можно было крутиться рядом и воровать маленькие кусочки. Даже вкус этого сырого теста припомнился несмотря на то, что прошло уже много лет, а он успел перепробовать столько всего, что сбился со счета.
Дела шли.
У него теперь были счета на бирже – для себя и для ребят. Он потихоньку собирал акции самолетных заводов – Дугласа, Кертисса-Райта, Фэйрчальда; брокер получил указание покупать, как только цена ныряет ниже средней за год. Пит присматривал за доставкой бухла, разъезжая между Платтсом и Огденом. Пинскер руководил лотереями. Раз в неделю они проверяли баланс, и Авель забирал свою долю прибыли. Через шерифа удалось выйти на людей в Демократической партии штата – нужно было обзаводиться политическими связями помимо Ротштейна. Вместе с Максом они вложились в перевозку скоропортящихся продуктов, еще один перспективный бизнес. Нужен был особый транспорт, они приобрели гараж, где серийные грузовики переделывали в морозильные фургоны. Оказалось, что так и бухло удобней развозить – среди ящиков с сосисками и охлажденной рыбой. Можно было расширяться и расширяться – Авель уговаривал дядю бросить службу и пойти в эту новую компанию управляющим. В общем все пока получалось. Даже Муська стала с ним опять разговаривать – в Принстоне у нее завелся парень, собравшийся делать карьеру на Уолл-стрит, и Авель через Ротштейна устроил его стажером в контору Бернарда Баруха[129], ценителя скаковых лошадок.
Дела шли.
Мотя добрался до Америки.
Авель рассчитывал, что его можно будет сразу пристроить к делу. Но возникла проблема – добравшись до Америки, Мотя расчувствовался и не хотел ни браться за работу, ни учиться английскому, ни даже просто смотреть по сторонам; хотел просто сидеть в своем углу, вспоминать, молиться и плакать.
Ну уж дудки!
Макс прислал из конторы пацана. Авель вспомнил, что сам же его когда-то нанимал, еще когда развозили бухло по клиентам. Берни Флинт его звали. С тех пор он везде успел поработать, попадал в переделки и вел себя достойно. Говорил по-русски, на идиш и по-итальянски немного, водил машину и был примерно тех же лет, что и младший Мотин сынишка, умерший в восемнадцатом году. Авель решил дать парню шанс.
Он спросил: «Берни, у тебя была бабушка?»
Берни сказал: «Конечно, Эй Джи, целых две. Почему вы спрашиваете?»
«Ну, было у тебя такое, что бабушка месит тесто на ругелах, а ты крутишься рядом, стараясь отщипнуть кусочек на пробу? Потому что есть в сыром тесте особый вкус… Понимаешь, о чем я?»
Берни сказал: «Конечно, Эй Джи. Сырое тесто, конечно. Мне бабушка сама давала пробовать. Только, знаете, это нечасто было, чтобы ругелах. Обычно просто пирог с капустой. Мы очень бедно жили, я же вам рассказывал».
И Авель оставил Мотю на Берни Флинта, а сам занялся другими делами.
Когда он вернулся проверить, оказалось, что Берни справился. В той степени, в какой это с Мотей было возможно.
Авель сказал:
«Мотя, соберись. Помнишь, ты в Минске мне что обещал? Что будешь слушаться. Так вот, соберись и слушай. Я хочу, чтобы здесь, в Америке, ты уже перестал жить прошлым, а начал жить будущим. Ради Цили и деток, да будет им земля пухом, ради папы и мамы, и всех твоих, кто не доехал до Америки – давай, перестань плакать и соберись. Пусть они сверху смотрят на тебя и радуются – как преуспел наш Мотя!
Видишь этот автомобиль, что я для тебя купил? Он стоит тысячу долларов. И такую же тысячу долларов стоит каждый день задержки, когда мы не дело делаем, а сидим и плачем. Я прошу тебя это понять, собраться и начать работать. Весь наш проект от тебя зависит.
Есть помещение с оборудованием, Берни тебя отвезет. Там две канистры чистого спирта, несколько бутылок джина, коньяка и виски в качестве образцов. Твоя задача превратить этот спирт во что-то, максимально похожее на джин, коньяк и виски. Помнишь, как папа твой делал настойки в Могилеве, а я развозил? Ну вот таким же манером. Ты осмотрись и составь список всего, что требуется. Нужен четкий рецепт и технология, чтобы выпускать по меньшей мере двадцать тысяч литров в месяц.
Берни будет тебя возить, выполнять твои поручения и учить английскому. Если ты хочешь пойти в синагогу, он пойдет с тобой в синагогу и всем представит. Но не привязывайся к синагоге до того, как мы решим, где тебе лучше жить. Этот район называется Челси, тут много евреев, но и другие люди живут. Я бы не хотел, чтобы ты, как в Данциге, только в еврейской среде замыкался. Пока поживешь в доме у дяди Давида, в моей квартире на первом этаже, там с улицы отдельный вход. Захочешь с ними общаться – пожалуйста, позвони и поднимись, не захочешь – никто тебя не побеспокоит. Берни будет всегда при тебе первое время, в квартире есть запасная спальня. Он тебе и город покажет, а потом мы вместе съездим на север, в Огденбург, где у нас производство – посмотришь, вдруг тебе захочется не в Нью-Йорке, а в Огдене жить. Городишко маленький, уютный, природа, река, все такое. Будешь на рыбалку ходить, травки лечебные собирать, делать зельтерскую, если захочешь. Там и еврейская община есть, и даже мэр у них еврей, мистер Франк. Поэтому давай, собирайся».
И вот он стоял и смотрел, как подходит пароход.
«Ганзейская звезда», десять тысяч регистровых тонн, прямиком из Гамбурга.
Там в трюме для него двадцать пять палет по шесть бочек, в каждой бочке двести литров чистейшего питьевого спирта. На бочках надпись: «Ацетиленовый компаунд – крайне токсично, взрывоопасно». В горловинах под пробками металлические трубки-вкладыши с кашицей из угольной крошки и ацетона – если кто полезет проверять, – пожалуйста, берите пробы, нюхайте на здоровье. После того, как поработает волшебник Мотя, из этого спирта получится семьдесят тысяч литров виски, бренди и джина. Такого, что при дегустации даже знатоки примут самоделку за продукт высокого качества.
Вот так оно и должно работать.
К годовщине приезда в Америку он себе сделал подарок – личный спортивный самолет, экспериментальную модель Питкерна – Ларсена[130]. Не товар возить, а для удовольствия. У Говарда Хьюза был такой же самолет. И у Пита Дюпона. Теперь и у него будет.
А пацаны подарили артиллерийский люгер шведского производства – роскошный. С длинным стволом и дисковым магазином на тридцать два патрона. Редкая вещь!
И многие люди со стороны уже обращались к нему «Эй Джи», как к Ротштейну.
Эй Джи Бастер.
В общем, дела шли, все нормально было.
И вот он однажды проснулся, а вокруг кровати поток – течет, обтекает, струится, бугрится мокрыми крысиными спинками, морщится, как река на ветру, как оползень, съезжающий по склону, как колонна красных, наступающих на Варшаву.
Будто он летит и смотрит с высоты.