Авеля заметил Арнольд Ротштейн[95] – главный человек.
Его так и звали – Главный. Еще добавляли – Туз. Мозг. Или Мошна. Но если просто говорили Главный, все и так понимали, о ком речь.
Пинскер бы к нему вряд ли полез по своей инициативе, но игра шла по маленькой, и Ротштейн сам затронул тему – Юджин Вигнер, его порученец и постоянный шофер, должен был исчезнуть на время, чтобы не давать показаний на одном из процессов. Месяца два или три это может продлиться, никто не знает, и ему на замену нужен человек. Тут-то Пинскер и рекомендовал своего бойчика – очень благородно с его стороны. Рассказал, что стреляет как бог, воевал с большевиками, водит все, что ездит, летает и плавает, и при том еще молчун, что немаловажно. Чрезвычайно крепкий парень, скала, ковбой. Ротштейн прикупил, сбросил, взял еще карту и спросил, где можно посмотреть. «Да вот же он, – сказал Пинскер, – следит тут за порядком, напитки подает». Ротштейн взглянул, дождался, пока партнеры ответят и спросил: «Вскроемся?» Все разложили карты. Ротштейн выложил сет из восьмерок и сказал:
– Я его беру.
Смешно, но самого Авеля никто и не спрашивал. Как-то так получалось, что это предложение, от которого не отказываются. Если в здравом уме. Как скакнуть из подхорунжих в поручики, а то и в капитаны.
Пинскер его рекомендовал и тут же пожалел – где он другого такого найдет? Авель обещал, что не навсегда уходит, что готов помогать, что парней вместо себя поставит надежных, а потом вернется с новыми связями и опытом – поди плохо? А вот Пит, тот, наоборот, воспринял новость с восторгом. «Ну, Бастер, – сказал Пит, – это нам свезло! Ты сам-то понимаешь, какие перспективы? Ты ж теперь будешь в курсе всех его дел. Сможешь мне передавать, на кого он собирается ставить, и я – опля – тут как тут, у кассы. Да мы с тобой за полгода озолотимся!»
Авель его спросил: «А как же наши планы? Ты же хотел лотерею забирать под себя, бизнес отжимать, копами наряжаться, щипать банкиров? Я ж теперь наверно занят буду все время?»
«Подумаешь, справимся! На войне еще не так трудно было. Ты сам посуди, разве ж есть такое дело, с которым бы мы не справились? А что касается бизнеса, так правильно поставленный бизнес должен сам по себе работать. Да и Туз этот твой наверняка до обеда спит – игрецкая привычка. Вот, пока спит, будешь с нами встречаться, говорить, что делать, чтобы план осуществлять. Справимся».
Макс хуже всех отнесся: «Мы же, вроде, говорит, бизнес с тобой ведем совместный, а ты, не посоветовавшись, все вдруг бросаешь. Только-только дело наладили, планировали расширяться, продажи увеличивать. И как теперь? Думаешь, я один потяну? Нет, я конечно потяну, но разве это нормально, вот так, без предупреждения, партнера бросать?»
– Зря ты это, Макс, – сказал он ему, – Ну сам посуди, если наш с тобой бизнес под синдикатом, а синдикат под Главным, а я начинаю на него непосредственно работать в качестве доверенного лица, поспособствует это развитию нашего бизнеса или нет?
Только Макса убедить в чем-то – это надо его мамой родиться. И он говорит: «Хочешь с Ротштейном работать – чудненько. Хочешь у него научиться всему, стать таким, как он – отлично. Такой твой идеал, я понимаю. Но вторым Ротштейном ты не станешь».
Авель спорить не стал и сказал: «Знаю, Макс. Я и не собираюсь вторым. Я буду первым, вот увидишь».
И начал на Ротштейна работать.
Однажды они свернули на Лейк-вью с федерального шоссе, и Ротштейн говорит: «Ты такой молчун. Что ты все молчишь? Поговори со мной, Авель». – «А о чем поговорить, босс?» – «Ну я не знаю, о чем-нибудь. В конце-концов, тебе надо тренировать английский. И, вот что, не зови меня “босс”, терпеть не могу это слово». – «А как же мне вас звать? Мистер Ротштейн?» – «Нет, зови меня “Арнольд”. Я тебя буду представлять всем этим итальяшкам как своего племянника. Может, тогда тебя перестанут обыскивать». – «Хорошо, Арнольд». – «Ну вот и поговори со мной. Расскажи мне немного о себе, о своей семейной истории».
– Да нечего особенно рассказывать, – сказал Авель. – Родился в Одессе, во время войны жил у дедушки в Западном крае, потом опять в Одессе, занимался разными делами. Когда красные заняли город, повели меня расстреливать. Ну я сбежал. Оказался в польской армии, летал, самолет мой сбили, красные взяли в плен и опять повели расстреливать. Тут поляки прорвались, меня отбили, я опять стал летать. Потом Пилсудский велел гнать из армии евреев, ну и меня выгнали заодно. Я тогда на границе оказался, стал ходить с контрабандой в Россию. Там меня опять чуть не расстреляли. Ну решил, что три раза у них сорвалось, а на четвертый может получиться. И уехал в Америку.
– Что ж, – сказал, подумав, Ротштейн, – вполне исчерпывающе. Уж чем-чем, а многословием ты не страдаешь. Не подумай, что я это в упрек, но создается впечатление, что ты очень закрываешься от людей, Авель. Даже от тех, кто к тебе хорошо относится.
– По-английски всего не расскажешь, босс. То есть, извините, Арнольд. Если вас что конкретное интересует, может, вы прямо и спросите? А я отвечу, если смогу.
– Ну расскажи, например, за что тебя красные расстреливали.
– Да ни за что. Они же красные, любят расстреливать.
На Пинскера сделали налет, и на Кузика налет, а через неделю – на Тони-две-шляпы. Затем на Пападакиса и на Ника Ванцетти. Техника такая: двое в форме, двое в штатском – всем к стене, упереться руками, ноги на ширину плеч – таким манером. Чисто Молдаванка, честное слово! Никого не арестовывают, но кассу выносят. И билеты все с числами забирают, нанося дополнительный ущерб: потому что как же выплачивать, если нет подтверждения ставки? А когда человек играет всю жизнь, раз за разом ставит последнее и наконец выигрывает, то естественно ждет, что ему заплатят. В такой ситуации не платить – хуже нет для бизнеса.
Банкиры обчищенные естественно к полицейскому начальству, а полицейское начальство не в курсе. Клянутся, что от их участка никаких рейдов никто не проводил. И в управлении тоже – мы бы, мол, предупредили, если бы что. В общем анонимы какие-то. Таким манером.
Кстати, Пинскеру все вернули – в особом порядке.
Подъехали двое – не те, что брали кассу, другие, спросили: «Мистер Пинскер, вы умеете хранить секрет?» Это Пинскер-то, который всю жизнь потому только жив, что хранит секреты! «Короче, бывший ваш паренек, Бастер, за вас заступился. Вот ваши деньги, мистер Пинскер, живите дальше, извиняемся и все такое, но, если вдруг кто из ваших коллег узнает, что вам вернули, будет большая беда, мы вам назначим штраф и поставим на счетчик. Как вам такие условия?» Нет, ну как… Он естественно будет хранить секрет. Но если его станут пытать, он его естественно выдаст.
Это вообще-то Пит придумал, лотерею забрать под себя. Раз уж все меняется, а старые динозавры по-прежнему щиплют травку, не понимая, что уже сами стали лакомой добычей. И что скоро на их место придут шустрые агрессивные зверушки, на которых никто никогда внимания не обращал. Понятно, все банки не заберешь, на это пока кишка тонка, но вот сколько удастся, надо отъесть. Как-то зашли в ирландский ресторанчик в Йонкерсе, а там полно народу и все тянутся со своими кружками – сланча! Потому что Пит компанейский, хоть и балабол, все его любят. И он тут говорит: «Смотри, Бастер, сколько ребят, сила же! Это наша с тобой пехота. Ты им, главное, обеспечь поддержку с воздуха и хороший план… ну и по пузырю ирландского виски».
Вот как-то он заехал к себе, а миссис Шпигельхаймер и говорит: «Звонил мистер О’Доннел. Я сказала, что вас нет, но что вы вернетесь к завтраку. Правильно?»
– Так и есть, – сказал Авель. – Меня не было, и теперь я вернулся к завтраку.
Он поднялся к себе, повесил новое пальто на плечики, убрал в шкаф, и в эту минуту внизу зазвонил телефон. Гутник сообщил об убытках за день. Их нагрели почти на десять штук, на 9 тысяч и 374 доллара! Все забрали. Разгромили склад. Угнали грузовики. Флепса отделали бейсбольной битой, хорошо еще добивать не стали. А Стиви удрал через заднее окно.
Авель слушал молча.
– Прямо как обухом по голове, – сказал Макс.
Авель не ответил. Макс на той стороне молча прислушивался к тишине.
– Мне очень жаль, – сказал он наконец.
Авель молчал, разглядывая календарь на стене, на полях которого разными карандашами записаны были нужные телефоны. С минуту они с Максом слушали дыхание друг друга, потом он повесил трубку. Через десять минут, когда Авель сидел за столом, глотая через силу свой завтрак, снизу опять раздался звонок.
На этот раз звонил Пит.
Им назначили встречу.
Он возвращался домой затемно, замерзший как собака. Пит, зараза такая, измазал своей кровью его новенькое пальто. В Пита две пули попали – неопасно, в мякоть бедра и возле подмышки, но кровь хлестала, как из гидранта, и на левую ногу Пит не мог наступить. Пришлось его тащить на себе до ближайшего госпиталя. Пит, поскуливая и ругаясь от боли, внушал ему по дороге, что говорить. Версия насчет случайного нападения с целью грабежа должна сработать, детективам и без них хватает возни, зачем им еще висяк? Наверное так. Кому, как не Питу знать, с его богатым полицейским прошлым.
В общем дорогому и модному, первому в жизни пальто пришел конец. С той стороны, где прижимался Пит, все пропиталось кровью. И обгорелая дырка на месте кармана, потому что пришлось стрелять через ткань. Авель пробовал свернуть и так, и этак, но было все равно заметно. Он проверил карманы, не осталось ли чего, и сунул пальто в мусорный бак, поглубже между мешками. А свой армейский кольт разбил о камень и бросил обломки в канализационный люк.
К дому подходил аккуратно, потому что для тех, кто устроил засаду, было бы лучше покончить со всеми в тот же день, не откладывая в долгий ящик. Вроде все было тихо. Он обошел дом сзади и поднялся по наружной лестнице на третий этаж. Дверь черного хода была закрыта проволочной сеткой и всегда на замке – снаружи не откроешь, если не знаешь, где потянуть. Окно в проулок, оттуда до земли футов тридцать свободного полета. Тихонько приоткрыв дверь, он скользнул в коридор, без пистолета чувствуя себя беззащитным. И, едва переступив порог, понял, что ему крышка.
Шторы были закрыты, свет выключен. Абсолютную, как в морге, тишину нарушал только слабый шум транспорта с улицы. Но все было не так, не так, неправильно. В комнате кто-то был, его ждали. В темноте не было видно, где и кто, но он чувствовал чье-то присутствие, запах, тепло, дыханье. Но больше ничего. И ничего не происходило. Он вытер вспотевшую ладонь, поморгал, обвел глазами комнату. В кресле кто-то сидел – вот оно что! Он вгляделся. Нет, не может быть! Он нашарил и повернул выключатель. Зажглась маленькая лампочка сбоку от двери.
Авель остолбенел, чувствуя себя ужасно глупо. Кажется, он даже покраснел, судя по тому, как жаром залило щеки. Вроде все уже было, но такого, чтобы голая девица семнадцати лет уснула, его дожидаясь, в кресле – такого не было. При этом спала крепко, как умеют только наигравшиеся дети с незамутненной совестью.
Теперь он вспомнил, что замерз, как собака, нашел бутылку коньяка, вытащил зубами пробку, сделал длинный глоток. Она все так же спала, это голое чудо! Он глотнул еще и тихонько шагнул к кельвинатору[96]. Внутри были бутылка молока и кувшин апельсинового сока, но главное коробочка со льдом. Чувствуя, что уже согрелся, он вытащил кубик, бросил в стакан, налил сверху сока. Муська пошевелилась в кресле, почмокала губами и, не просыпаясь, почесала живот. После коньяка у него пересохло во рту. Он отпил сока, побренчал льдинкой в стакане. Она не просыпалась. Надо бы ее прикрыть одеялом и оставить спать. Или разбудить и вытолкать отсюда. Вызвать такси и отправить домой. Все было бы проще, если бы не встреча в доках со стрельбой вместо разговора.
Он вспомнил, что в комоде есть револьвер – старенький английский энфильд, выданный Пинскером при зачислении на службу. Достал, крутанул барабан. Одного патрона не было, он не помнил, когда и на что истратил. Снял с плечиков плащ-макинтош, надел. Поискал глазами, не могла же она явиться сюда с улицы голой? Нет конечно. Ее одежки: верхнее, типа бушлатика – он не знал названия, – и нижнее, светленькое, из шелка, валялись за креслом и под столом – барышня разоблачалась, швыряя все, где попало, у барышни чувства! Барышня пробралась в комнату, разделась догола, соблазнительно раскинулась в кресле и ждала, ждала, ждала, а потом уснула. Ну ладно, пора ее будить.
Он допил, поймал льдинку губами, наклонился над спящей девочкой и выплюнул, целясь в сосок. Что делает голая девочка, когда ей во сне роняют на грудь ледяную каплю? Она говорит: «Ой!», визжит, просыпается и начинает хлопать вокруг себя руками, пытаясь найти, чем прикрыться.
Авель кинул ей одеяло и отвернулся к окну. В щелку за шторой был виден кусочек улицы – ничего подозрительного. Но ничего подозрительного там и не увидеть, даже если распахнуть окно настежь и высунуться наружу. Не увидеть, пока не подстрелят.
– Авель, ой, это ты? Знаешь, я, кажется, заснула. Где ты шляешься, Авель? Ну все равно, давай не тяни. Ну что же ты? Я твердо решила расстаться с девственностью. Мне уже пора, между прочим. Сейчас не викторианская эпоха, слава богу. Я современная эмансипированная женщина. И я все давно решила, ты самый подходящий кандидат из всех. Да-да, пожалуйста, не спорь. Что мне, на танцульках подыскивать себе самца какого-нибудь? Или ты хочешь, чтобы я переспала с ровесником, каким-нибудь неумелым мальчишкой, который оставит меня разочарованной на всю жизнь? Конечно, если я тебе безразлична…
– Я могу сказать?..
– Знаю заранее все, что ты хочешь сказать!
– В любом случае, трудно было найти более неподходящее время.
– Ну как же, Авель? Ну я заснула, да. Виновата. Но тебя все не было, не было, и я устала ждать. А у тебя для меня время всегда неподходящее. Я же пыталась тебя раньше поймать, но ты же всегда занят! И что мне? Ждать пока состарюсь? Ты разве не видишь, я уже плачу? Бесчувственный! У другого бы сердце разорвалось – глядеть на такую трагедию.
Он обернулся. Стиснул зубы. Из-под одеяла – тонкая шейка, всклокоченные волосы, голое плечо. Да что же это! Муська продолжала рыдать, подвывала тоненько.
– Послушай, Мириам, – попытался урезонить Авель. – Нам надо уходить, здесь опасно, в меня стреляли сегодня…
Бесполезно!
– Я так замерзла, – комариным голосом выводила она, – так замерзла! Родной двоюрдный брат называется, гонит на улицу ночью в мороз. Дурак бессердечный!
Это, кстати, чудо, что их никто не ждал.
Он спустился на первый этаж, вытащил из постели будущего писателя Джо Маккоя, не слушая возражений, велел выбираться через кухню в проулок, заводить «бьюик» и ждать на углу, не гася двигатель. Они будут через пять минут. Писатель со сна все пытался выяснить, что происходит.
– Джозеф, – сказал ему Авель, – если вы поторопитесь, я потом вам расскажу весь сюжет. Сможете написать бестселлер, честно. Но если через пять минут машины на углу не будет, считайте, что вы на меня больше не работаете.
В результате доехали благополучно.
Сам бы он на их месте послал к дому пару ребят, и вопрос был бы решен уже сегодня. Надо быть идиотами, чтобы не воспользоваться таким шансом. Потому что теперь он сменит адрес и всех их перещелкает без спешки. Одного за другим.
Да, кстати. Надо, чтобы кто-то забрал Пита из этого госпиталя, на всякий случай.
Через несколько дней, когда он заехал к родственникам, Муська к нему не вышла. Оно и лучше. Авель переговорил сначала с тетей Полиной, потом с дядей. Была уже осень, семестр начался, но в городском колледже сказали – девочку можно перевести в Принстон, в подготовительную группу. Жалко терять год, но Принстон есть Принстон. И вот триста долларов, это покроет годичный курс с проживанием, а если не покроет, он добавит еще. Нет, он настаивает. Пусть они возьмут младших и съездят все вместе в ближайший уикенд, не откладывая. Ну пожалуйста, не надо спорить, дядя.
Между тем на Пинскера вновь наехали, на этот раз совершенно ужасные люди.
Без предупреждений, без ничего. Сделали налет, вычислив новое место над швейной мастерской, где счетчицы с бухгалтером подводили баланс, сортируя ставки. Разорили, забрали выручку, напугали девушек, зачем-то избили бухгалтера, хотя никто не сопротивлялся. Наутро оказалось, что и к двум лучшим сборщикам приходили, одного отмутузили, разгромили лавку, другому вообще порезали бритвой лицо. На встрече сказали: выбирай, или пять штук за право продолжать, но с нашим человеком для пригляда, или десять откупных и валишь в три дня, но перед этим сдаешь все углы с контролерами. Что значило – банк пропал по-любому.
Пинскер естественно побежал к полиции – зря он, что ли, их кормил все эти годы. Ему сказали, ты нас не кормил, ты нам, да, платил, но платил, чтобы мы тебя не трогали. А чтобы нам ввязываться в ваши бандитские разборки, ты нам не платил. И не надо, потому что мы все равно не будем. Наше дело – поддерживать порядок, а не одного коммерсанта против другого. Но, чисто по-дружески, не надо залупаться, если у тебя нет силового ресурса. Больше потеряешь, чем приобретешь.
Тогда он к Шапиро, а Шапиро сказал: «Додик, я уже в курсе, и десять штук у тебя есть, не пудри мне мозги. Отдай им бабки и живи спокойно. Мне можешь больше не платить, все дела веди с ними».
Не одессит, а поц позорный!
– Понимаешь, бойчик, – рассказывал Пинскер Авелю, перехватив его возле Ротштейновой конторы на Таймс-сквер. – Раз теперь так, я все бросаю и уезжаю во Флориду. Сара мне сколько раз говорила бросить этот сраный бизнес и ехать во Флориду. Солнце, море, песочек и нет этих поцев, что спят и видят, как бы вынуть у тебя из рота твой кусок. А теперь получается, я должен ехать во Флориду без последних штанов. Что мне делать, бойчик?
– Я думаю, – сказал Авель, – вам надо взять партнера. Который сможет решать вопросы с рэкетом. А вы занимайтесь спокойно банком, выплатами, полицией, как всегда и мечтали.
– И сколько мне будет стоить такой партнер? Вернее, что мне останется после такого партнера?
– Все, что имели до этой заварушки, плюс десять процентов с того, что нарастет.
– Ах вот как? И почему я должен верить, что меня не кинут?
– Зря вы так. Поймите, если б вас хотели кинуть, так уже бы кинули. И вы бы отправились во Флориду с вывернутыми карманами. Ваша гарантия в том, что вы уже умеете делать то, чему другим еще надо учиться. Проще сохранить в бизнесе вас, чем терять время и терпеть убытки с котом в мешке. Я доступно объясняю?
– Хрен от меня вы что получите! Я закрываюсь и еду во Флориду.
– Только не забудьте, вам все вернули после налета. Вы что думаете, кто-то вам позволит на эти деньги греть жопу во Флориде? Не смешите меня, мистер. И поймите, вам предлагают сохранить что имеете сейчас, плюс долю от будущих доходов. Это что, несправедливое предложение?
– Ладно, допустим. Но я хочу заранее знать, как вы это провернете.
– Да бросьте, не нужно вам знать. Просто доверьтесь мне.
Киоск на углу был еще закрыт. Стопки свежих газет валялись у входа в подземку, как их сбросили с грузовика, так они и лежали. Авель нагнулся. Заголовок в «Миррор»: «Кошмарное бандитское убийство!» Заголовок в «Трибьюн»: «Застрелен истсайдский криминальный босс». Война за лотерею вступила в новую фазу. Под заголовком была неясная фотография человека в парикмахерском кресле – тело выглядело безголовым, пояснение гласило, что голова закутана в окровавленные полотенца. О том, что стреляли с улицы через окно, не было ни слова. Как и о том, что стрелявший уехал на велосипеде. Странно, свидетели должны были сказать. Авель автоматически выложил никель на землю около связок газет и вытащил пару штук – почитать на досуге.
Он так закрутился, что совсем не думал про прежнюю жизнь, разве что очень редко, когда она сама о себе напоминала.
Женщину эту заметил в переулке у Канал-стрит, рядом с выездом к станции парома – она вышла из аптеки, где, по наводке, в комнате наверху старый Лещински собирал ставки, в то время как внизу в распивочной молодой Лещински отпускал свое пойло по тридцать центов за порцию. Она вышла с подвыпившим парнем и, пока они спускались по ступенькам на тротуар и шли до ближайшего угла, терлась об него, как сучка. В ярком свете витрины и уличного фонаря он разглядел золотые локоны и то, как она держала спину, и танцующую походку, и разворот плеч, и белую длинную шею с продольной ложбинкой, уходящей под меховой воротник.
Он стоял здесь уже целый час, стараясь не высовываться из-за мусорных баков. Должен был подъехать фургон, доставить бухло, забрать дневную выручку и ставки. Дальше все просто: если отсюда он едет на север, то они имеют дело с ирландской шпаной из Клинтона, а если на восток – с еврейскими гангстерами из Вильямсбурга. Его велосипед, на котором он мог незаметно следовать за грузовиком по ночным улицам, стоял рядом, опираясь о стену рогом руля.
Женщина вновь появилась из темноты, прошлась своей танцующей походкой до освещенного аптечного окна, пригладила растрепавшиеся волосы, порылась в сумочке, достала помаду, подрисовала, глядя в зеркальце, рот, спрятала помаду и зеркальце, достала сигарету, прикурила от бумажной спички. Потом поставила ногу на ступеньку, задрала юбку и, не вынимая изо рта дымящуюся сигарету, стала поправлять чулок.
«Может, с чулком у нее все в порядке, – думал он, наблюдая, – может, она деньги засунула под резинку, девушки из баров часто так делают. Впрочем, какая разница».
Женщина докурила, крутанула дверь и зашла внутрь.
А вскоре и грузовик подъехал.
Год подходил к концу – скоро Ханука. За год Авелю здорово удалось подняться. Макс занимался спиртным, Пит лотереей. Оба поняли, что у Бастера есть план, который их всех сделает очень богатыми, и оба решили стать частью этого плана. А сам он пока был при мистере Ротштейне – выполнял поручения, доставлял конверты с деньгами откуда и куда скажут. Главное, присматривал, чтобы не докучали нежелательные люди. Ротштейн ему и разрешение на пистолет выправил за неделю. У такого человека везде все схвачено.
Иногда приходили весточки с другой стороны Земли.
Бабушка диктовала дочери или зятю, они записывали по-русски, письмо отправлялось в Данциг, к Мирону, он добавлял от себя пару слов, перекладывал в новый конверт и отсылал в Америку. Вряд ли эта их переписка могла заинтересовать чью-то разведку или скомпрометировать стариков в Минске – Авель подозревал, что конспирацию разводили в интересах Якова, чтобы он и дальше продвигался по чекистской линии.
В начале января пришло очередное письмо – умер дедушка. Ждали давно, но Авель все равно почувствовал под ложечкой пустоту. Пробираясь по заснеженным улицам к дядиному дому в Челси, он вспомнил, как последний раз навещал старика – тот сидел в своем кресле-качалке у печки, укутанный пледом и шубой, в варежках и шапке пирожком, и когда внук подошел, поднял на него мутные от катаракты глаза, сфокусировал взгляд и спросил совершенно осмысленно, – ven veln mir esn?[97]
И вот похоронили.
Еще бабушка писала, что сама она ничего, слава всевышнему, чувствует себя неплохо, с учетом обстоятельств, что Рувим по-прежнему в губисполкоме, Голда тоже ходит на службу, Сонечка с ними, не лучше и не хуже, Ривка учится в Астрахани на врача, Моисей завел переплетную мастерскую, Фридлянды на Губернаторской открыли прежний магазин, торгуют мануфактурой и обувью, как до революции, – и откуда только берут? У Гатовских снова фотографическое ателье, и их младший, Додик, женился на Оленьке. Всем им всего хватает, и жизнь в общем стала налаживаться.
Ротштейн устраивал деловые встречи в ресторане Линдермана на углу Бродвея и сорок девятой. Таша там работала, принимала пальто и шляпы у посетителей, предлагала сигареты, прикалывала свежие бутоньерки, провожала в зал. Про себя говорила, что русская княгиня в изгнании – не Авелю, разумеется, другим, но он слышал. Ему часто приходилось Арнольда ждать, если потом предстояло ехать куда-то. Он иногда из зала выходил, болтал с ней о том о сем. Однажды, когда отменилась следующая встреча, она его позвала к себе, и он пошел.
После этого стали регулярно встречаться. Один-два раза в неделю, чаще он не мог, да ему и не нужно было. А потом она сама напросилась.
Сама.
Он лежал и курил, смотрел, как она приводит лицо в порядок, сидя голышом перед зеркалом. И тут она говорит:
– Знаешь, так надоели эти встречи в отелях, только деньги на ветер. А вот если бы мы съехались, я бы за тобой ухаживала, следила, чтобы кофе всегда был свежий, когда проснешься, и чтобы все вокруг сияло, белье накрахмалено, одежда почищена и отутюжена. И ты не думай, я бы к тебе ни с какими вопросами не лезла. И в постели бы все делала, как ты предпочитаешь с другими девушками, а то, мне кажется, со мной ты стесняешься. Деньги мне твои не нужны, я все хозяйство привыкла вести сама. Взгляни на это по-американски как на партнерские отношения. Нет, правда-правда…
– А ты откуда знаешь, что я предпочитаю с другими девушками?
– Ну, Бастер, ну что ты, как глупенький… девушки же к нам иногда заходят. А у девушек принято друг с дружкой про парней делиться: у кого какой, да что ему нравится, да кто как кончает, кто не может кончить… Ничего тут такого нет.
– Ничего такого нет? Да что ты? Мне не нравится, что про меня шлюхи делятся.
– Да ладно тебе, Бастер. Это же жизнь. Потом, ну чего ты стесняешься? Кому какое дело до того, что тебе нравится в постели. Если девушка делает добровольно, так о чем разговор?
Сплетничать о клиентах – это нарушение профессиональной этики, вот о чем разговор! Особенно в этой сфере. А кто этого не понимает… в общем, ей лучше уехать из города. Куда хочет, в Филадельфию, Чикаго или Бостон. Вот, двести тридцать долларов на первое время. А здесь им обоим не жить.
Он быстро собрался и ушел, еще до того, как она начала плакать по-настоящему. Оказывается, они его обсуждают, судачат между собой. Шлюхи – его – обсуждают! Он не ожидал, что чувство будет таким острым. Что ж, сам виноват. Развлекается там, где его знают.
Через день он увидел ее на старом месте в ресторане. Она забирала пальто и шляпы как ни в чем не бывало. Предлагала сигареты, прикалывала свежие бутоньерки, кокетничала с посетителями. На него посмотрела с вызовом – я тут была и всегда буду, а ты как хочешь. И сказала товарке – так, чтобы он услышал:
– За пять-то вонючих баксов и вылюби его, и выслушай, и биографию доложи…
Так что – да, она сама напросилась.
Он нанял Дженаро, подрядил за две штуки. Работа несложная, а за такие деньги парень мог купить матери виноградник возле Кастелломаре[98]. Передавая аванс, сказал: «Сделай все точно, как я говорю. Важна каждая мелочь. Если ты хоть в чем-то отклонишься от плана, остаток не получишь. Если сделаешь точно, получишь премию – еще пять сотен. Tu capisci?[99]»
Дженаро понял – Авель следил из машины – делал все, как договорились. Вывел ее в проулок, усадил в свой двухцветный форд, отвез в Чертову кухню. Припарковался возле грузового терминала, погасил фары и ждал, как велено, ровно десять минут. Потом вышел, обошел машину сзади, открыл дверь, вытащил девушку наружу. Сказал что-то и, прижимая к себе, повел внутрь квартала по узкому проходу между корпусами. Она не сопротивлялась и не кричала. Дженаро довел ее до угла, где сверху мотался и скрипел на проволоке тусклый желтый фонарь, прислонил к стене и, держа левой рукой за горло, правой разорвал пальто и платье. Потом достал из кармана бритву, раскрыл и поднес к лицу. Она не кричала, не дергалась, только пыталась отвернуться. Продолжая крепко держать ее за горло, Дженаро убрал бритву в карман и, действуя одной рукой, стал расстегивать брюки. В этот момент Авель дважды выстрелил ему сбоку в голову, и когда он упал, вышел из-за угла на свет.
Вот тут она закричала. Но, поскольку сама зажимала себе рот, получился не крик, а сдавленный вой. Он сказал: «Иди к машине». Она пошла, спотыкаясь, придерживая руками полы пальто. Он подвел ее к Дженаровому форду, проверил, есть ли ключ в замке, сказал: «Садись». Она, двигаясь заторможенно, как во сне, и по-прежнему ничего не говоря, влезла на водительское сиденье. Он сказал: «Теперь заведи мотор». Она послушно повернула ключ. Еще теплый двигатель сразу завелся. Он достал конверт и бросил на пассажирское сиденье. Сказал: «Три тысячи. Я хочу, чтобы ты уехала из города. Езжай на север. Оставь машину на стоянке при станции и садись на поезд. Езжай куда хочешь, денег хватит, чтобы устроиться. В Нью-Йорк не возвращайся. Вернешься, встретишься с другим Дженаро. И я уже не буду тебя спасать».
– Господи, Бастер, за что?
– Болтаешь. Треплешь языком. Обсуждаешь с девочками.
– Но я… Я же не могу тут все так оставить.
– Я сказал, уезжай. Тебя только что похитили и чуть не убили, да? Вот и уезжай. Там, куда приедешь, купишь себе новые тряпки.
– Бастер, знаешь, что я думаю?
– Что?
– Я думаю, ты страшный человек.
– Почему это? Я не страшный – нормальный.
– Да потому, что лучше бы ты меня сам убил, чем так. Ты не беспокойся, я уеду и никому не скажу. Но ты страшный человек, Бастер, так и знай.
– А мне все равно. Мне главное, чтобы перестали трепаться.