Начнем с парохода.
На рассвете пароход неслышно подходит к берегу, полоса берега превращается в зубчатый силуэт, вырастающий из тумана, и этот растущий из тумана силуэт становится первым символом новой страны – еще не Нью-Йорк, но предощущение Нью-Йорка.
Второй символ – пароходные гудки. Тихонько пробираясь в тумане, пароход вдруг начинает гудеть, и вслед отзываются гудки других, невидимых кораблей – справа, спереди, слева и сзади.
Почему-то кажется, что гудят они на разных языках.
Гудки в тумане.
А третий символ откроется через день, когда надутый превосходством офицер шлепнет штемпелем по бумаге, и в конце тусклого затхлого коридора другой офицер отворит дверь.
Авель вышел и глубоко вздохнул. Грудь наполнило свежим запахом моря. Впереди через неширокий пролив открывал ему объятья город, весь залитый косыми лучами солнца.
Земля Нод.
Дядю Давида он узнал сразу, потому что дядя Давид был вылитый дедушка Голубов, только на тридцать лет моложе. Они неловко обнялись. Авель подхватил чемодан, дядя настоял на том, чтобы тоже нести что-то, и успокоился, лишь получив сумку с книгами, потом они вместе пошли к парому, стараясь не молчать, но не зная, о чем тут положено говорить. Впрочем, нет, дядя спросил, как он доехал и все ли в порядке с иммиграционной службой. А Авель сказал, что да, нормально все. Нет, в море не укачало, его не укачивает. И он не голоден. Он вообще в порядке. Хорошо бы помыться, но это потом. Нет, он не знает, почему его задержали вместе с трюмными пассажирами на целые сутки – он специально брал каюту, чтобы не ждать. Он, в общем, приехал с деньгами и даже по-английски мог сказать несколько слов. Может, задержка из-за того, что праздник? Да, может быть. Или вот шрам – этот рубец на лбу. Привлекает внимание. Да нет, они не спрашивали. А откуда шрам? Это один буденновец рубанул саблей. Да, на войне. Нет, Дора так и не нашлась, мама пропала вскоре после того, как красные заняли город, а стариков он повидал в конце прошлого года в Минске. Голда с ними и Сонечка. Ну понятно, раньше писать было бесполезно, но теперь снова можно, почта заработала, большевики вроде пока не препятствуют. Ну да, они вместе напишут, что он доехал.
Дядя не спросил про брата. И Авель не стал ничего говорить.
Между тем договаривали уже на пароме, на последнем отрезке пути, и по мере того, как паром приближался к гавани, город заслонял собой горизонт, лязгал, гремел, пыхал дымом из труб, звякал звонками трамваев, сверкал разноцветными огнями.
Был праздник, по улицам маршировали странные люди в клетчатых юбках и медвежьих шапках, плескалась на тротуарах толпа, завывали волынки, стучали барабаны, шутихи со свистом взлетали над головами, рассыпаясь снопами огней.
– Видишь, как тут у нас? – с неожиданной гордостью сказал дядя, – Это сейчас еще выпивку отменили, а раньше, бывало, как все перепьются…
Авель думал – надо же как! Из ничего, из нуля возникший, выросший всего-то за пару веков, чудовищный, прекрасный, непостижимый город. На всех языках земли болтали его жители, ни одним не владея в совершенстве, пока не смешали их здесь, превратив это место в Баб-Элон, Врата Бога. От всего этого перехватывало дыханье, давило под ложечкой, стучало в висках, будто входишь в пике и падаешь, падаешь, падаешь бесконечно. Все тут было такое, к чему невозможно привыкнуть, и Авелю казалось, что он и не привыкнет никогда.
Но он быстро привык.
Оказалось, ему уже нашли работу! Дядя сказал, это потрясающе – вот так сразу найти работу, едва приехав, не зная языка и не умея себя вести по-американски. Причем не какую-нибудь, а настоящую, в конторе, за приличное жалование.
Дядя работал на бойне, здесь это называлось компанией по производству мяса. Понятно, не забойщиком или мясником, разделывающим туши, а в транспортном отделе. Скот прибывал со всех сторон, по воде и суше, сгружался, перерабатывался, упаковывался, доставлялся потребителю – вот для этого всего и нужен был разнообразный транспорт. Дядя сидел в персональном кабинете с видом на реку – вел учет. Целый квартал огромных красных корпусов с железнодорожной веткой и причалом, над которыми висело тяжелое облако вони – там он и работал. И договорился с управляющим устроить племянника. Сначала стажером, а потом, как подучит английский, и на постоянную должность. Шестнадцать долларов в неделю!
Дядя был очень возбужден.
Авель с трудом объяснил, что никуда не торопится, хочет сперва оглядеться. Он, в отличие от других иммигрантов, может себе позволить – в последнее время хорошо зарабатывал. И потом у него уже есть специальность. Дядя смотрел недоверчиво. Пришлось показать польскую бумагу с орлом, из которой следовало, что подхорунжий Авель Голуб-Комаровский служил в 7–й эскадрилье им. Костюшко в должности пилота-наблюдателя и уволен без права на воинскую пенсию. Дядя был потрясен. Кто это – Комаровский? Авель сказал, это я. Меня так назвали в Польше. Дядя всплеснул руками. По его словам, пилот авиалиний в Америке зарабатывает больше врача или адвоката! Надо немедленно узнать, где и как получают лицензию!
После стольких лет было немного странно оказаться в еврейском семейном доме и кушать еврейский семейный обед. Как-то он от этого оторвался – дом, суббота, родня. Дядя Давид был вылитый дедушка, а дядя Самуил очень похож на папу, только у папы были черные усы крылышками, а у Самуила маленькие, похожие на кляксу. Давид предупредил, что Сэмчик, Самуил – социалист, но здесь это нормально, не надо обращать внимания. Работает бухгалтером в профсоюзе. Пару лет назад заболел чахоткой, пришлось уехать в Аризону, но в пустыне он вылечился и вернулся обратно. В гости к брату Сэмчик пришел с крупной женщиной в железных очках, товарищем Розой. Авелю показалось, что у дяди ей не очень рады, и скоро стало понятно, почему. Товарищ Роза страдала недержанием речи. По-русски она только представилась, затем перешла на английский и со страшной скоростью начала рассуждать о буржуазной сущности семейных застолий, отсталости, еврейском традиционализме, об отщепенцах, меняющих революцию на заморские сребреники. Авель улавливал одно слово из ста, но, странным образом, смысл ему был понятен. Чем-то она напоминала Любу Соболь, только Люба при всех своих недостатках была красивая женщина, а этой не мешало бы помыть волосы и переменить кофту. Странно, что ее здесь вообще терпели. Только Муська, новая маленькая кузина, демонстративно корчилась от смеха, а когда он подмигивал, зажимала салфеткой рот.
– Знаете, товарищ, – с трудом подбирая слова, произнес наконец Авель, – вы уже можете замолчать, потому что я вас все равно не понимаю, извините. Я по дороге учил английский по книжке «Том Сойер». Но выучить успел всего двести слов. Так что вы, пожалуйста, заткнитесь, перейдите на русский или смените тему. Окей?
Муська прыснула в салфетку.
Позже, когда он заснул на диване в гостиной, – а ему постелили в той же общей комнате, служившей и гостиной, и столовой, – товарищ Роза пришла к нему, стянула через голову кофту, спустила на пол юбку и, тяжело ступая, встала рядом, отдернув одеяло к ногам; в свете одинокого бра – белой лилии над головой – у нее была рыхлая зеленоватая кожа, висящая жирными складками, как у носорога с картинки у Брэма, и когда она, проведя рукой, удовлетворенно крякнула и полезла, закидывая ногу, открывая заросшую шерстью ложбину между рыхлыми ляжками, кровать отчаянно заскрипела, его придавило, будто сбросили сверху мешки с зерном, пружины взвизгнули, он ощутил сочащийся из нее жуткий звериный запах, дернулся, чтобы освободиться и убежать, но когда задергался, оказалось, что плечи тоже придавлены к изголовью, что кто-то держит его за плечи, вдавливая в матрац железными пальцами с острыми ногтями, и голос Любы Соболь сзади, из-за головы, командует: ну же, давай, товарищ, он весь твой! Мелькнула мысль: надо просто перетерпеть, в конце концов, две зверские бабы только попользуются им и отпустят, – но тут он заметил, что Роза сжимает длинные портновские ножницы, а другой рукой хватает его за мошонку с торчащим, как колокольня, закаменевшим членом, начинает выкручивать, поднося раскрытые ножницы ближе и ближе, его накрыло ужасом, «А-а-а!» – услышал он дикий вопль у себя в голове и проснулся.
Его трясло. Болело все тело. Ломило в паху. Намокшая скомканная простыня была липкой, как в детстве. Где-то через стенку послышались голоса, затопали шаги. Он всех перебудил в этом тихом американском доме.
Надо было срочно искать свое жилье, вот что!
Города он толком не знал, выбирать было трудно, и он просто бродил вокруг, разглядывая вывески и дома, пока не увидел табличку «Сдается» на более-менее приличном трехэтажном доме с узким фасадом. Дядя с семьей жил рядом, десять минут ходьбы, и другой папин брат тоже – не то чтобы он чувствовал свою зависимость от родни, но все же не хотелось совсем отрываться. Еще ему нравились названия улиц: Бетюн-стрит, Бликкер-стрит, Хадсон.
С домовладелицей он объяснялся, пользуясь больше жестами, чем словами, но она тем не менее удовлетворила свое любопытство и объявила, тоже помогая пальцами: двенадцать в месяц. Цена, право слово, высоковата, зато прекрасный вид, и он может приводить девушек, так как сама она женщина широких взглядов. Это сообщение повергло его в смятение: с какой стати ему может понадобиться приводить к себе в комнату девушек? Или он опять перепутал слова и принял одно за другое?
Поблагодарив дядю за прием и не слушая его возражений, он в тот же день перетащил свои пожитки на новое место.
Ночью его никто не тревожил.
Авель, конечно, читал, что Нью-Йорк расположен южнее Одессы, но он никак не ожидал, что жара здесь будет такой изматывающей. Дующий от реки ветерок не приносил облегчения. Ночью приходилось спать с открытым окном, несмотря на уличный шум, стихавший только за полночь, чтобы еще до рассвета возобновиться вновь, днем же от влажного, душного зноя не было вообще спасения. Дамы еще могли переодеться в кисейные или ситцевые платья, но мужчины, вынужденные париться в жилетах и пиджаках из сукна и твида?
– Как вы вообще это терпите? – спрашивал он у кузины Муськи.
– Привычка, – вздохнув, отвечала она, собирая морщинками кожу на лбу. – Человек ко всему привыкает.
Муська взяла его под крыло, после школы водила по разным местам, показывая город. Неожиданно он поймал себя на том, что с удовольствием ждет у дверей, когда стайка барышень-старшеклассниц выпорхнет наружу. Чтобы не компрометировать даму, пришлось одеваться, под ее руководством он обзавелся рубашками с пристежными воротничками в фирменном стиле Arrow Collar Man[91] – хорошо, что средства позволяли. Потел он в этих воротничках нещадно, но терпел – раз к этому климату привыкли до него другие, он тоже привыкнет.
Встречи с дядей не обходились теперь без скрытых укоров. «Знаешь, Авель, – заговаривал как бы случайно дядя, – я тут как раз прочитал в газете, что даже сам Генри Форд решил заняться авиацией. А всего с начала года число самолетных компаний у нас удвоилось. Пишут, авиапочта – это будущее. Представь, сколько им будет нужно пилотов!»
Но Авель говорил: «Погодите, дядя, дайте мне оглядеться. Я в общем-то налетался уже. Надо ж сперва узнать, как тут все устроено в этом городе».
В букинистической лавке нашлась большая карта, он повесил ее в комнате и каждое утро бреясь рассматривал квадрат за квадратом, заучивал новый маршрут. Достаточно было сесть в омнибус – например, на четырнадцатой улице – и поехать по синей линии на юг, потом на север, уже по восточной стороне, и так добраться до Гарлема, до сотых, и дальше до самого Бронкса. Там выйти на конечной, пройти через парк и по красной вернуться – по Лексингтон и Четвертой до самого Сити-холла, а если сойти чуть раньше, на Гранд-Сентрал, то можно было выйти пешком на Таймс-сквер и к Колумбус-Серкл – ему нравилось повторять новые слова и заучивать наизусть. Этот город легко заучивался. Через месяц он обзавелся велосипедом. Теперь учить оказалось еще удобней – не только стриты и авеню, но и тропинки между домами, заставленные мусорными баками.
Если повезло занять место на империале автобуса, едущего по Риверсайд, там можно было сидеть бесконечно, наслаждаясь близостью реки, покуривая и посматривая, будто нет ни вчера, ни завтра, а только сейчас и навсегда. Красота! Катайся хоть целыми днями, пока деньги не кончатся.
За спиной расположилась пара говорунов, обсуждающих исчезновение какого-то Каплана, из-за чего якобы наступили последние времена. Судя по интенсивности речи, они с утра успели хватить горячительного и сходились во мнении, что если ты не бутлеггер, не болтун-политикан и не аферист, то выжить теперь практически невозможно. Авель некоторое время подслушивал, а потом до него дошло, что он понимает каждое слово, и что говорят не просто по-русски, а на том одесском диалекте, который он уже почти забыл с двадцатого года.
– Слушай, – говорил один, – мало мне было цорес с этим новым прокурором, так являются два сморкача, якобы от Шапиро, предъявляют мандаты вот с такими стволами и требуют пять тысяч сейчас и по штуке ежемесячно. Так я тебе скажу, как им сказал, у меня нету таких денег. А если бы были, разве бы я продолжал мучиться в этом бизнесе.
– А они шо?
– А они такие – Моня нам тебя уступил, так что деньги на бочку моментально.
– А ты шо?
– А шо я? Я держу лотерею, я играю лошадок, я не в курсе за эти вопросы. Откуда я знаю, кто да что кому уступил. Моня с меня успел получить за первый квартал и половину за второй – идите к Моне, покажите ему ваши пулеметы и получите с него все, что причитается. И если вы получите с Мони, то я вам тут же добавлю еще от себя в знак уважения. А мазу пусть держит кто хочет, я не буду соображать за эти глупости.
– И шо, они съели?
– И шо бы мы с тобой сейчас обсуждали, если бы съели? Я с тебя плачу, Ося! Они таки-да, могут обратиться к Моне, но Моня же их тоже пошлет, зачем Моня будет платить за крышу, как Каплану, если он уже потерял бизнес? Нет, они пойдут к Шапиро, а Шапиро им вправит мозги, и тогда они вернутся ко мне, и прольется кровь! Мне это надо? Нет. И никому не надо.
– Так ты откупился?
– Откупился? Я тебя умоляю. Во-первых, не пять тысяч, а тысяча двести. Во-вторых, штука не ежемесячно, а за целый квартал, начиная с сентября. И в-третьих, я имею гарантию от Шапиро, что больше ко мне никто не подойдет и на пушечный выстрел. Ты называешь это «откупиться»? По-моему, это не «откупиться», а закрепиться, расширив территорию. Так что я срочно нанимаю контролеров и ставлю сборщиков еще минимум на сорок углов.
Авель не выдержал и обернулся. Ну да, все как он и ждал. Неповторимые, штучные лица под соломенными шляпами! Вот же черт, кто бы мог подумать? Он, оказывается, рад был увидеть это снова!
– Я дико извиняюсь, – сказал, стараясь говорить в той же манере, – что позволяю себе вторгаться в ваш интимный разговор. Но если вы нуждаетесь в надежном тренированном человеке для деликатных поручений…
Мелькнула запоздалая мысль, что, может, зря он так. Может, не следует начинать жизнь в Америке с возвращения на Молдаванку. Но вот так оно вышло.
Теперь он работал на мистера Пинскера, и они были довольны друг другом.
Авелю нравилось, что нет над ним начальников, капающих на мозги, что ему делать и как. А мистеру Пинскеру нравилось, что этому парню не нужны начальники, он все и сам понимает. Казалось бы, нехитрая штука – посадить человека на велосипед, чтобы объехать побольше букмекеров-пайкеров, принимающих ставки на углах. Только ведь никто до сих пор не догадался. А новый бойчик явился со своим велосипедом и только попросил снабдить стволом, паролем и адресами. В одиночку он собирал в три раза больше, чем обычный контролер, не поднимая вопрос о прибавке к зарплате!
Лотерейный бизнес держится на двух китах: эффективной сети и дружбе с полицией. Сеть должна покрывать территорию по возможности равномерно, чтобы ни один лох, ищущий, где поставить свой квортер, не утек к конкуренту. А дружба с полицией должна не то чтобы обезопасить – такого вообще не бывает, большие начальники время от времени не могут не устраивать показательных выступлений, – но хотя бы обеспечивать приемлемый баланс между доходом и риском. Так вот, это все к чему? Это к тому, что Пинскер мечтал оставить за собой политику и организационные вопросы, а для работы на земле ему нужен был кто-то вроде нового бойчика – ответственный, не рвач, и с огоньком.
В общем это они удачно нашли друг друга.
Пайкеры на углах принимали ставки с утра до четырех, а потом надо было собрать с них выручку, билеты с числами, и отвезти в банк – секретное место, где сортируют и подсчитывают ставки. Такая работа. Звучит просто, но важно не расслабляться, смотреть через плечо, потому что сборщик с мешочком мелочи – лучший трофей для окрестной шпаны, а уж вызнать, где находится банк – совсем круто. Взять иногда можно не меньше, чем в настоящем банке, а риску почти никакого. После того, как деньги и записи сданы старшему смены, контролер в принципе свободен. Но поскольку Авель себя хорошо зарекомендовал и делать по вечерам ему было нечего, Пинскер его дополнительно пристроил заправлять подпольным казино в комнате над баром, где порой шла большая игра и собирались по-настоящему крупные люди. В обязанности входило смотреть, чтобы через обе лестницы – на улицу и во двор – не проскочил никто из незваных гостей, поддерживать порядок вокруг столов, да время от времени подавать напитки. Платили пять долларов за смену – легкие деньги. Без них, впрочем, можно было бы обойтись, но дежурства позволяли совершенствовать английский, и это был не тот английский, который учат в школе. А разговоры, что там иногда велись, были ценнее, чем университетский курс по бизнесу. При других обстоятельствах он бы, может, за возможность слушать и сам приплачивал.
Пинскер тоже был доволен.
– Заметили парня, что здесь теперь заправляет? – спрашивал он игроков. – Обратите внимание. Это наш человек, с Одессы, лично знал Мишу Японца. Недавно приехал и сразу ко мне. Вы спросите, почему? Я вам скажу. Потому что у Пинскера репутация! Боевой бойчик, не то, что наши шлемазл[92]. Шрам заметили? Это ему большевики пытались разрубить саблей голову. Вот кто вам может рассказать, какой там у них рай для трудящихся! А не ваши красные балаболы, льющие понос мишпухе[93] на мозги.
Кузина Муська закончила школу.
Ей льстило, что у нее появился взрослый самостоятельный кавалер, причем такой интересный. Одно время она волновалась, что их регулярные прогулки прекратятся – в конце концов, ее больше не надо было встречать после школы, да и работать он стал постоянно, но оказалось, что нет, просто теперь он забирал ее из дома, иногда поднимаясь в квартиру, иногда дожидаясь внизу на ступеньках, покуривая и приветствуя выглядывающих из окон соседок. Все уже знали, чей этот молодой человек.
Обычно он вел ее в итальянскую желатерию[94] на углу Двенадцатой и Гринвич, а потом они гуляли по улицам, обследуя антикварные магазинчики и книжные лавки, заглядывали в киношку, если шло что-то подходящее, а то и на дневное шоу в каком-нибудь театрике в Виллидж. Он все еще плохо переносил жару, но потел уже меньше, почти незаметно, и всегда являлся опрятно одетым, в свежих рубашках, отстиранных и отглаженных в китайской прачечной. К четырем ему надо было возвращаться на его таинственную работу, но она надеялась, что когда-нибудь у него выдастся свободный вечер, и он позовет ее в Дельмонико – вот тогда она наденет перешитое мамино платье с кружевной вставочкой и шляпку-флош с перламутровой стрелкой.
Однажды, когда они доели мороженое, и Муська, аккуратно облизав пальцы, стала чистить ему апельсин, – он с ума сходил по бананам с апельсинами, дня не пропускал, чтобы не съесть, – Авель спросил ее:
– Слушай, ты же английский язык хорошо знаешь?
– Даже и не сомневайся! – сказала Муська, сделав розу из апельсина и давая ему понюхать. – Я осенью в колледж поступаю, забыл? А в чем вопрос?
– Имя Бастер у тебя с чем ассоциируется? А то я смотрел в словаре и не понял, это обидное слово или нет? Там столько значений.
– Ассоциируется? Конечно с Бастером Китоном, – решительно сказала Муська. – Чего ж тут обидного? Бастер Китон, наверное, не дал бы так себя называть, если б обидное. А почему ты спрашиваешь?
– Меня вчера назвали Бастером, вот я хочу разобраться.
– Ну-у, ты на него, знаешь, немножечко похож. Такой длинный, грустный. Нет, правда-правда. Человек с каменным лицом, никогда не рассмеешься – вот все такое. Только не тот Бастер Китон, что сейчас, красавчик, а тот, каким он станет лет через двадцать. Хи-хи. Окей, запоминай, – Она стала скармливать ему апельсин дольку за долькой. – Про анатомию я не буду говорить, это неприлично. Бюсты в музеях – то же, что и каменное лицо. Может, имеется в виду, что Бастер – это тот, кто все разрушает, ломает, взрывает. Ты что-то сломал, Авель? Ешь апельсинку. Есть еще такой термин в картах, я где-то читала, когда надо набрать двадцать одно, а набирается больше – вот это тоже Bust. Или у кого-то лопается бизнес. Или, когда офицера разжалуют в рядовые, – но вряд ли это имеет к тебе отношение… Уф! Больше ничего не могу вспомнить.
– Ладно, – сказал он, – достаточно.
Если всем этим людям нравится звать его Бастером, ему без разницы.
От лотереи и казино в неделю набегало долларов семьдесят, по нью-йоркским понятиям совсем неплохо. Хотя по сравнению с тем, что можно было заработать в авиации, все равно копейки. Если считать по деньгам, то дядя был прав – на регулярных авиалиниях пилотам платили восемь тысяч в год, а сдать экзамены и получить справку он мог бы за месяц даже со своим убогим английским. Вот только связывать себя постоянной службой, когда в этом городе возможности таились за каждым углом, – ну уж нет! Не для того он приехал в Америку.
Он и у Пинскера, кстати, не просто в подручных ходил.
Он присматривался.
Лавочка Чонга не отличалась ни чистотой, ни разнообразием товара, но в помещении было где присесть, съесть мороженое и выпить стакан лимонада. Авель так планировал маршрут, чтобы оказаться тут в середине пути – передохнул, пока Чонг в задней комнате пересчитывает собранные за день ставки, и поехал дальше. А ставок Чонг собирал прилично, зарабатывая на лотерее в два раза больше, чем всей своей бакалейной торговлей. У него наверняка можно было и крепким заправиться, если знать заветное слово. Но Авеля эта часть Чонгова бизнеса не касалась, лимонада за счет заведения ему достаточно. И десять минут законного отдыха, пока пайкер все перепишет и разложит билетики по порядку. Авель еще ввел такое правило, чтобы ему не мелочь сдавали, а бумажные деньги, и сами чтобы заклеивали в конверт – проще учет, значит меньше в конторе возиться.
Вот как-то раз он так сидел, дожидался конверта. Задняя дверь отворилась, вошел человек – квадратный, как шкаф. Рука сама прыгнула за пазуху, но Авель притормозил, потому что глупо открывать стрельбу из-за сотни баксов. Человек движение оценил – по глазам видно – однако никак не отреагировал, только спросил:
– Это ты, что ли, новый Пинскеров ковбой? – Протянул ладонь, неожиданно маленькую для такого большого тела. – Макс Гутник меня зовут. Я тебя искал. Насилу отыскал. Спрашивал про Авеля – никто ничего. Тут Чонг говорит: у меня там Бастер сидит, спроси, может, он знает. Ты не против, что я вот так, без предупреждения? У нас с Чонгом кое-какие делишки.
Гутник осторожно опустился на венский стульчик. Стульчик пискнул, но выдержал. Стало спокойней – неприятно, когда такая туша над тобой нависает. Авель и сам-то не маленького роста, но этот Гутник был еще больше, главным образом в ширину. Макс Гутник. Интересно, до революции в Одессе был один знаменитый Гутник. Уж не родственник ли? Он спросил:
– Я могу помочь?
– У меня к тебе предложение.
– Вот как? Окей, но только пять минут, у меня работа.
Предложение было что надо.
Гутник торговал бухлом и был в синдикате.
Вернее, это шурин его был в синдикате, а Гутник на подхвате у шурина, но теперь что-то там у них не срослось, и Гутник решил отделиться. Без скандала, по договоренности. Но по правилам синдиката для самостоятельного бизнеса ему нужно было обеспечить определенный объем, так что он подбирал людей.
Сам на себя он брал снабжение, клиентуру и транспорт. От Авеля требовалось только забрать со склада и развезти по адресам – ну точно, как в Могилеве, да и товар такой же. Только там велосипед с корзинкой, а здесь «бьюик» с тайником под задним сиденьем. Шестьдесят бутылок по пятьдесят центов с каждой – это по предварительным заказам, когда клиенты от Гутника. А когда собственные пойдут, то можно и по доллару, и выше – как сам с клиентом договорится. Синдикат поставляет по фиксированной цене, а там уже агенту решать, какую назначить комиссию. И, собственно, для Авеля главный выигрыш в том, что букмекеры, которые уже и так на него работают, могут бухло толкать параллельно. Вот Чонг, например. Берет на неделю четыре кварты, разливает по пузырькам – джилл называется, продает в розницу по полтора доллара. Имеет восемь баксов навару. Вроде чепуха, но для него это вполне существенный побочный доход, тридцатка в месяц. Ну а у Авеля, допустим, полсотни таких, как Чонг. Поди плохо?
Авель сказал:
– Макс, давай короче, я считать умею.
А Макс ему:
– Чего короче? Я все уже и так сказал. Разве неинтересно?
– Да нет, – он сказал, – не так, чтобы очень. Шестьдесят адресов по твоему списку – это целый день убей и то не уложишься – там же не только развезти, каждому нужно отдать лично в руки. Я этим в четырнадцать лет занимался. Как-то глупо, согласись, возвращаться на тот же уровень. С пайкерами тоже не так просто. В мелкой рознице прибыли – кот наплакал. Если у Чонга выходит пара долларов с бутылки, и у тебя столько же, то мне-то что остается, бульон от яиц? Или ты своей прибылью будешь делиться?
– А если так?
– Ну хорошо, допустим. Значит со своих пайкеров, с тобой пополам, я могу иметь сотню в неделю. Деньги это неплохие, не спорю, но сейчас я на велике – если что, шмыг в проулок, и попробуй меня догони. С автомобилем больше риск, что копы остановят, прицепятся, или что угонят, пока ты у клиента. И еще с Пинскером надо делиться.
– Да он-то здесь причем?
– Ну как же, Макс? А лояльность? Все эти углы его.
– Да брось. Он тебе и так недоплачивает. В лотерее все работают на проценте от сборов, один ты на зарплате. Пинскер сам хвастался: новый бойчик пашет за двоих и прибавки не просит. Неужели на него пахать перспективней, чем на меня? Ладно, что я тебя уговариваю. Раз неинтересно, извини, что отнял зря время.
Авель допил свой лимонад и поднялся.
– Макс, без обид. Мне с тобой было бы интересно что-нибудь закрутить, но не на этом уровне. По мелочи я уже и так работаю, не резон распыляться.
Макс тоже поднялся.
– Чтоб на другом уровне надо самому вложиться, разве нет? А у тебя вроде нечего пока предложить, кроме мелочи. Ладно, давай стриги купоны со своей лояльности.
Все-таки обиделся.
Авель сказал:
– Макс, ты на мой счет не заблуждайся. Может, я этот лотерейный бизнес как кабанчика для себя откармливаю. Давай пока разойдемся, и я еще прикину, как и что. В любом случае я тебе за предложение благодарен.
В общем отказался. И объяснил почему. Объяснил этому толстому Максу и после, еще раз повторив все аргументы уже для себя, не нашел ни единой ошибки. Все было правильно, но он продолжал возвращаться к этой теме, прокручивая мысленно то один вариант, то другой. А через несколько дней сам заехал к Максу в контору уже со своим предложением.
И Макс ему сказал:
– Ладно, давай попробуем.
В доме миссис Шпигельхаймер, женщины широких взглядов, у Авеля было двое соседей, постоянно задерживающих квартирную плату, – Гарри Девлин, собирающийся стать актером, и Джо Маккой, собирающийся стать писателем. Оба перебивались случайными заработками и были рады подработке, оставляющей время для творчества.
Договорились так: сколько часов, кому с утра, кому вечером – это они решают между собой, но берутся доставить тридцать кварт в день, а Авель за это платит по пятерке каждому. Следует быть чисто выбритым, опрятно одетым, на голове иметь курьерскую фуражку, никаких никому вопросов не задавать и самим на вопросы не отвечать. На случай неприятностей с полицией есть телефон, по которому нужно звонить. Где забирать машину с товаром и куда сдавать выручку, будет оговорено в рабочем порядке.
А у дяди в транспортном – парень на побегушках, взятый на то место, что Авелю когда-то предназначалось. Вроде расторопный и с водительскими правами. Сговорились на сорок в неделю, пятница – до половины дня, суббота выходной.
И еще одного из своих пайкеров Авель тоже пристроил к делу. Как букмекер он был так себе, бойкости не хватало, собирал слишком мало, чтобы прожить, но при этом вроде не лентяй, исполнительный, как раз то что надо для курьерской работы.
Макс теперь мог оставить себе штучных клиентов, готовых платить любые деньги за бутылку отборного виски или коньяка, а всю шушеру передать партнеру. Авелю доставалось немного, под сотню в неделю, в лучшем случае пятая часть от того, что Макс зарабатывал, но ему зато и делать ничего было не нужно, только руководить. Главное, что вместе они брали полсотни ящиков каждый понедельник, а это приносило синдикату двадцать сотен доходу. Достаточно, чтобы оправдать лицензию на бизнес.
Вообще, в этом городе возможностей было, как грязи.
Бабушка сказала бы: совком греби.
Между тем на лотерейный рынок нацелились новые игроки – грубые ребята, поднявшие денег на бутлегерстве и рэкете. В том, как вести дела, ничего они не понимали, но могли наехать и подмять под себя любого. Чтобы устоять, надо было объединяться, самые умные из банкиров это понимали, но каждому хотелось объединяться так, чтобы оказаться не снизу, а сверху. После нескольких громких разборок полицейское начальство поставило вопрос ребром: или вы договариваетесь и ведете бизнес, не попадая в газеты, или мы вас закрываем, а на бизнес ставим тех, кто умеет жить тихо.
Тут уж было нечего ловить – банкиры собрали конференцию. Всем пришлось ради мира садиться за один стол: евреям, грекам, итальянцам, даже черным из Гарлема – как в Лозанне. Чтобы нормально поговорить, пришлось снять на вечер клуб-варьете Шпитца, потому что итальянцы не понимали разговор натощак, евреи не желали идти в некошерное место, а в приемлемые рестораны не пускали негров. Окей, собрались, и пока бароны перетирали за дела в банкетном зале, оруженосцы тянули дармовое пиво в саду. Авель тоже – Пинскер для впечатления взял его с собой. Пинскер и его бойчик – человек со шрамом.
Подошел ирландский парень из Йонкерса. Сказал: «Я слышал, ты воевал в Европе?» Авель сказал, что на Мировую по возрасту не успел, а потом – да, в двадцатом году повоевал немножко. На Советско-польской. «Ну, – сказал парень, – это тоже считается. А в каких войсках?» – «В авиации». – «Ух ты! Здорово. Это там тебе так по лбу приложили?» – «Ну вроде того». – «А я в пехоте, может, слышал, шестьдесят девятый стрелковый? Ирландские волкодавы Донована? С лета семнадцатого, в самое месилово угодил на Марне. Пит О’Доннел, рядовой первого класса. Давай, принесу тебе еще выпить. Тут настоящий гиннес есть, с Зеленого острова. Любишь гиннес?»
Авель бы предпочел апельсинового соку со льдом, но согласился на гиннес, потому что в Нью-Йорке надо уважать национальные обычаи, особенно когда ты на новеньких. Рядовой первого класса вернулся с двумя стаканами черного пива, они чокнулись, выпили. Пит спросил: «Знаешь, как ирландцы говорят: “На здоровье”? Сланча!» Авель поднял стакан: «Сланча и тебе!» Пиво было горьким, плотным, как кисель, шибало в голову. Хотелось его подсластить.
Потом этот Пит говорит:
– А хорошо, что мы можем вот так спокойно выпивать, как боевые товарищи. Не касаются нас эти разборки, и делить нам нечего, да?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну ты в Челси, я в Йонкерсе, между нами вон сколько территорий. Не пересечемся, разве что боссы начнут Гарлем делить. Давай еще по пинте?
– Мне, наверное, хватит, Пит. Я за рулем.
– Да ладно тебе! Кто тут не за рулем? Я мигом. Мы ведь еще за авиацию не выпивали.
Он опять принес пиво, и они выпили за авиацию. Пит, оказалось, с детства был романтик неба. Так и сказал:
– Я, – говорит, – романтик неба, но судьба обошлась со мной жестоко – сначала во Францию с экспедиционным корпусом, там в окопы, под газовую атаку попал, да еще и гранатой контузило. В госпитале нашли что-то с глазами, я думал, с войны вернусь – полетаю… Хрен те! Не прошел медкомиссию в летную школу. Но жить-то надо, вот устроился в полицию в Йонкерсе своем, у меня вся родня в полиции, от Йонкерса до Канадской границы. Сланча!
– Сланча! Так ты и сейчас в полиции? – удивился Авель. – А как же лотерея, вот это все?
– Смеешься? Я на одном месте долго не удерживаюсь. Поперли меня из полиции, хотя собственный мой дядька лейтенантом в участке. Он, кстати, и попер, такая жопа! А потом я под суд попал, решили меня посадить, представляешь? Еле от пожизненного отбодался. Другой дядька поручился, он шериф в Огденбурге, и еще полковник наш, Бешеный Билл Донован – судье отписал, что я псих после боевой контузии. Ну дали два года всего, год я отсидел и вышел. Отмечаться теперь хожу как дурак каждую неделю.
– А за что тебя?
– Да ни за что! Голову пробил козлу одному. Так бы ничего, но он, сука, капитан полиции, а я простой патрульный. С женушкой его крутил, не то чтобы что-то серьезное, но вставить успел пару раз. Мы днем у нее встречались, когда он на службе, и я вроде тоже – улицы патрулирую. А в тот день я только пристроился, этот козел вдруг домой является и орать сразу, револьвером размахивать. Я не люблю, знаешь, когда мне в голую жопу револьвером тычут. Ну развернулся и вмазал по кумполу. Там на тумбочке возле кровати такая лампа стояла, на бронзовой ноге, тяжелая. Вот ею и вмазал.
Короче, скандал, суд, то-се. Адвоката мне дядьки сосватали, он все свел к тому, что я не видел, что это капитан, глаз-то нет у меня на затылке. Но судья, мухомор старый, совершенно озверел. Ваше преступление, говорит, не в блядках и не в том, что вы капитану вломили по башке, к этому можно отнестись снисходительно, а преступление ваше в том, что вы трахались во время дежурства, вместо того чтобы охранять закон и покой граждан. На фронте, говорит, я бы вас расстрелял, как дезертира, но в мирное время могу только впаять два года, учитывая все ходатайства. Идите и посидите, подумайте о своем поведении. Буду Бога молить за ваше исправление. Вот такой гад!
Слушай, ладно, это все такая херня, не о чем говорить… Вот то, что мы тут повстречались, это вот прямо удача. Столько я мечтал насчет авиации… У нас же в Йонкерсе аэродром, я там ребят всех знаю, кто дежурит. Приезжай как-нибудь. Полетаешь сам и меня покатаешь, я договорюсь. Оторвемся по полной.
Авель потом, когда Пинскера отвозил, подумал: а что? Почему бы и в самом деле не оторваться? Увидеть новое что-то. Парень этот Пит, хоть и страшный болтун, ему понравился. Только вот Гиннес он больше не будет пить. Он теперь понял, отчего ирландцы чуть что лезут в драку – это они так себя взбадривают, чтобы не заснуть, когда выпьют.
Все лето и осень он крутился, как шарик в колесе, налаживая собственный бизнес. Выпадало и красное, и черное, но дело вроде двигалось, хотя и без джекпота, – на него уже работало восемь человек, и с Максом они потихоньку притирались друг к другу. Через Пита и его приятелей получилось даже в Йонкерсе наладить сбыт – по десять-пятнадцать ящиков он им отвозил каждую пятницу. От продажи бухла выходило уже триста в неделю и можно было успокоить дядю – племянник теперь зарабатывал не меньше пилота авиалиний. Чтобы поспеть и тут и там, Авель взял на подмогу одного паренька из кафешки на углу и другого, торговавшего фруктами с тележки. Купил им по велосипеду, объяснил, как не попадаясь собирать ставки. До банка не допускал, перехватывал по дороге, забирал сумку с конвертами и сам доставлял – так было меньше риска, что кто-то проколется.
Иногда, когда особенно уставал, думал, может, ну его к черту, это казино. Денег кот наплакал, а времени забирает много. Да и полночи на ногах – тоже то еще удовольствие.
Однако не бросал. Людям свойственно болтать за карточным столом, причем не только об игре, о разном. Когда следишь за порядком, меняешь пепельницы и подносишь бутылки, тебя никто не стесняется. Просто рядом постояв, можно много всякого узнать и многому научиться.
Если хочешь конечно.