«Трактир на Пятницкой» Леонова с честью представлял весь русский детективный роман ХХ века в этом турнире. Леонов больше известен своим сыщиком Гуровым -литературным детективом, прошедшим феноменальную трансформацию за те двадцать лет, пока Леонов писал о нём. От застенчивого выпускника юрфака, который проводит недели, разговаривая с друзьями убитого, до «волкодава», раскрывающего преступления взглядом. В ромах XXI века похожую эволюцию совершал Эраст Фандорин и, похоже, движется дальше.

С романами Акунина «Трактир на Пятницкой» связывает и другое. Одно из самых красочных мест, в которых происходят романы фандоринского цикла - это уголовная Москва второй половины XIX века, воровская Хитровка. Поскольку герои Акунина часто живут в литературных мирах, то предполагается, что эта Хитровка - мир «дяди Гиляя», Гиляровского. А мне кажется, что это всё было через Леонова, через «Трактир на Пятницкой». В «Любовнике смерти», одном из моих самых любимых романов цикла, весь этот поворот, когда непонятно кто кто, как будто вдохновляется экспериментами Леонова. (Помните сцену в «Трактире», когда мы читаем разговор, но не знаем, кто этот разговор ведёт? У Агаты Кристи тоже так, кажется, было.)

«Трудно быть богом» - один из самых умных романов самых умных русских, среди великих, писателей ХХ века, братьев Стругацких. Раз за разом Стругацкие возвращались к вопросу, который мне очень интересен. Может ли более развитая цивилизация помочь расти менее развитой? Перепрыгнуть через ступень развития? Ускорится? Это сложный вопрос для экономистов - и «Преимущество отставания» Гершенкрона, эссе о промышленном росте в России в конце XIX века, и «В поисках роста» Истерли, книга о сорока годах попыток Мирового банка помочь развитию отстающих стран, и ещё множество работ.

Как художественное исследование ответа на этот вопрос, «Трудно быть богом» -гениальное произведение. Ответ в нём почётче, чем во многих других романах. Даже «Обитаемый остров», роман куда более примитивный, и то даёт менее однозначный ответ. К сожалению, в ТББ всё настолько подчинено основному месседжу, что главный герой, симпатичный и интересный, оказывается плоским и простым, когда речь идёт о личных чувствах. Или Стругацкие специально подчеркивают, что Кира - это просто удовлетворение какой-то фундаментальной потребности? Или, может, Стругацкие хуже всех, среди великих русских писателей ХХ века, могут описать «любовь»? Если не считать намеков на однополую любовь Максим и Гая, то где она настоящая-то?

«Два капитана» вышли из простой группы. Там были ещё Горький и Фадеев.

«Жизнь Клима Самгина» была пройдена напрямую. Горький был большой кокет. Никто так дорого не продал своё босяцкое детство, свою поротую задницу. Из каждого эпизодика своего суетливого отрочества он умел выжать слезу. Из каждой своей слезинки он умел накопить рублик на дачу в Сорренто. Дачу в Сорренто он умело разменял на звание народного писателя всея Советского Союза. Красивую жизнь в сталинском СССР он задорого продал, купив на вырученные деньги миф о своём несчастии. Даже после смерти он неоднократно сумел провернуть свой дяденька-подайте-скорбящему дешевый трюк. Дмитрий Быков, тонкий и внимательный читатель советской литературы, и тот подался на горьковскую разводку. Даже я, казалось бы, получивший иммунитет через коньюнктурщину «Матери», и то включил Горького в групповой турнир. Ну всё, хватит, конец пути лицемерного пустомели. Не разбился, а рассмеялся.

Другим соперником «Двух капитанов» был «Разгром», который до этого, в квалификации, опередил «Козлиную песнь», «Виктора Вавича», «Город Эн», «Хулио Хуренито» и «Роман с кокаином». Три из этих пяти романов мне пришлось прочитать уже после начала турнира, но это ничего не меняет. Я понимаю, почему каждый из них может кому-то нравится, но в них нет ничего, чтобы они могли бороться за звание лучшего русского романа ХХ века.

«Разгром» - странное произведение, я его со школы помню. В школьной хрестоматии оттуда была глава, про Метелицу. Партизана, который хотел что-то сделать, был пойман и мученически погиб. Меня удивило тогда, не помню в каком классе, что это за книга, из которой такая глава. Взял весь роман - а он весь такой же. Про партизанский отряд на Дальнем Востоке, в гражданскую войну. Как они воевали, были разгромлены и практически все погибли. Всю свою оставшуюся жизнь Фадеев был унылый коньюнктурщик как автор и зловредный проходимец как чиновник, но тут был какой-то отсвет гениальности, который я в других романах не увидел. Сам факт, что во время полной победы революции он описал разгром, как-то завораживает.

Так что «Два капитана», выход из группы без вопросов.

Знаете в чём отличие моего турнира на лучший русский роман от реального турнира? Я могу писать только про проигравший роман! А про выигравший и прошедший дальше можно написать в следующий раз.

«Два капитана» - из тех замечательных книжек, которые читаешь один раз в детстве, потом в юности, потом ещё и ещё - и это разные книжки. Помню как в детстве мне казалось совершенно невозможным, что Катя и Саня расстаются на восемь лет, просто так и потом легко сходятся вместе. Восемь лет! А взрослым мне кажется, что ж тут такого - у меня есть близкие друзья, с которыми были подобные перерывы в отношениях, не помню даже уж почему.

А в молодости, я помню, мы перечитывали роман, чтобы узнать, спала ли Катя с Ромашкой? Ну, понятно, они дружили, но там не так-то просто понять, насколько надёжный рассказчик Катя.

Впрочем, Ромашка-то. Как известно, первое издание «Двух капитанов» вышло в 1940 году. А в издании, знакомом нам с детства, половина всей книги - это война. Это объясняет, почему в современном издании Саня дважды находит следы экспедиции - один раз в полёте за местным партийным деятелем, другой - после боя с немецким военным кораблем. В первом варианте была только одна находка и именно там находились разоблачающие Николая Антоновича документы.

Что добавил второй том? Он добавил эпическую борьбу Николая Антоновича и Ромашки с Саней, участие Сани в гражданской войне в Испании, ну и собственно войну. Пришлось похоронить Санину сестру, человека симпатичного и красивого, появился племянник, а Нине Капитононе пришлось быть в 1945-ом такой же старушкой, какой она была в 1921-ом.

Ромашка стал сложным персонажем - всё интересное с ним происходит в новом томе. Его отношение к Сане стало определенно сложнее. В замечательном мюзикле «Норд-ост», поставленном по мотивам «Двух капитанов», любовь Ромашки к Кате исчезла, зато к Сане стала просто главным мотивом.

Ромашка изменился, а Саня - нет. Но Бог с ним с Саней. Во взрослом возрасте начинаешь пересматривать своё отношение к Николаю Антоновичу. Что, собственно ставит точку в его истории? Найденные предсмертные письма капитана, его двоюродного брата, который винит во всём того, кто собрал деньги и занимался всеми вопросами организации снабжении экспедиции. Подумать - мы верим человеку, который бросил жену с маленьким ребёнком ради какой-то химеры, увёл десятки человек на верную, как выяснилось смерть, не проверил ни качество продуктов, ни снаряжения и, умирая, обвинил того, кто дал ему деньги, в том, что он недостаточно помогал? Ну-ну.

Ладно, детство не вернуть и Николая Антоновича не реабилитировать. Но с «Двумя капитанами», определенно, надо в турнире расставаться. Потому что это прекрасный роман, но тут же Платонов, большая литература. Честный великий непобедимый героический улучшенный роман.

1/4 ФИНАЛА, МАТЧ №1: «Тихий Дон» - «Жизнь и судьба»

Первый же матч следующей стадии стал, на языке комментаторов, «досрочным финалом». Судьбе было угодно распорядиться так, чтобы в четвертьфинале сошлись «Тихий Дон» Шолохова и «Жизнь и судьба» Гроссмана. Каждый из этих романов был бы достоин участия финала, каждый из них мог бы быть назван «русским романом ХХ века».

У «Тихого Дона» есть два типа поклонников. Самые горячие - это те, конечно, кто его не читал, но для кого он выполняет все основные требования к главному русскому роману. Очень длинный, очень красивый, очень реалистичный и совершенно политкорректный. В советское время он нравился Сталину и следующим поколениям вождей и точно так же хорошо принимался антикоммунистской эмиграцией. Для читателя с любыми политическими взглядами он приемлем.

Другой тип поклонников «Тихого Дона», который мне тоже встречался - это те, кто любит его ровно за то же самое, за что поклонники «Властелина колец» любят трилогию Толкина. За то, что это потрясающе интересно и происходит на другой планете. Не имеет

никакого отношения к нашей жизни. Поклонники этого типа Аксинью или Мишку Кошевого могли увидеть только в кино.

Неудивительно. К тому моменту, когда Шолохов писал свои первые два тома, казачество было уж уничтожено. После гражданской войны, в которой разные стороны убивали друг друга, началась, по сути, вторая гражданская война, в которой одна сторона, победившие коммунисты, вырезали проигравших. Не просто убивали или выселяли, но специальными мерами - это называлось «расказачивание» - уничтожали образ жизни и социальную организацию в тех краях.

Трагедия, которую описывал Шолохов, уже тогда была отчасти фальшивой - потому что была, исторически, прелюдией к трагедии. Это тем более относится к 3 и 4 томам, которые Шолохов опубликовал в 1930-е - уже после того как катастрофический голод, последствие коллективизации, начатой Сталиным в 1929 году, физически уничтожил население сельских районов Украины и южной России. Все - и сам Шолохов - прекрасно понимали, что «Поднятая целина» или «Судьба человека» - это чистой воды пропаганда, но «Тихий Дон», во многих отношениях, тоже.

Это не к тому, что Шолохов не был великим писателем. Конечно, был. Его Нобелевская премия не менее заслужена, чем премия Бунина, Пастернака или Алексиевич. Шолоховская способность рассказывать чудовищные - и физические, и моральные -сцены так хладнокровно как могла бы их рассказывать камера наблюдения - хорошо видна в «Донских рассказах». В «Тихом Доне» это мастерство достигает высшей точки.

Способность Шолохова ничего не чувствовать хорошо видна в известном видео, где он проклинает Синявского и Даниэля. Как правило, руководство советского писательства составляли проходимцы, которых с литературой связывала только графомания. Когда эти люди травили Ахматову, Пастернака, Солженицына, Бродского, они травили тех, кем они не могли бы в принципе быть. Шолохов, участвовавший в травле Синявского и Даниэля -это другой случай. Он, как писатель, не меньше тех, кого травил. (И не больше - у Шолохова нет рассказов и повестей такого уровня, какие есть, например, у Даниэля.) Но мне кажется на этом видео как раз автор «Донских рассказов» и «Тихого Дона» - ему абсолютно наплевать на тех, про кого он говорит. В случае Аксиньи и Ко это даёт потрясающий художественный эффект. В случае Синявского и Даниэля это даёт пример морального уродства. Но это один и тот же автор, однозначно.

В конечном счёте «Тихий Дон» выбывает из турнира именно потому, что это ещё одни «Унесенные ветром», ещё один «Властелин колец». Ещё одна такая жизнь, которой мы никогда не видели, и про которую читаем, зная, что мы с ней никогда не столкнёмся. В отличие от «Жизнь и судьбы», которая про нашу жизнь и судьбу.

1/4 ФИНАЛА, МАТЧ №2: "В августе 1944-го...»-«Архипелаг ГУЛаг»

«В августе 1944-го.», захватывающий роман про военную контрразведку, против «Архипелага ГУЛага», художественного исследования про сталинские репрессии.

Многие писатели делают свою собственную биографию частью своих книг. Иногда это заметно, иногда не очень.

Эдуард Лимонов (его роман «Я, Эдичка» был в квалификации, но не вышел в групповой турнир) превратил свою жизнь в арт-проект, причём не индивидуальный. «Нацбольшевизм» - название, очевидно, было призвано подчеркнуть, что это художественный, а не политический проект. Тем не менее, десятки, если не сотни людей восприняли этот проект как нечто большее, чем художественное самовыражение Лимонова. Конечно, его публичная деятельность помогала ему продавать новые книги, хорошую, но вполне заурядную прозу, но, возможно, она не сводилась к «повышению продаж». Привлечение внимания к себе вполне может быть основной задачей художника.

Из нынешних писателей Захар Прилепин пытается внелитературной активностью привлечь к себе внимание как к автору. В дебютной «Саньке», вялой и многословной в литературном отношении, он использовал проект Лимонова. В публичном сознании автор как бы смешивается с героем-бунтарем и сам акт авторства гимна революции становится похвальным. В дальнейшем Прилепин отошёл от «актуальных» тем и стал рекламировать свои книги, откровенную графоманию по серьёзным меркам, с помощью поездок на оккупированные территории в Украине, фотографироваться с оружием в окопах, призывать к войне и т.п.

Таких примеров много - в предыдущем поколении это продемонстрировал Валентин Распутин. Первые рассказы, и вправду трогательные, привлекают внимание публики и критиков, а дальше - сказать нечего, но без внимания публики жить невозможно. И он уже чуть ли не в тридцать лет превратился в плакальщика по «вымирающей деревне», не вылезая из средств массовой информации с интервью и монологами.

Но это всё безуспешные, по большому счёту, проекты. Никто из перечисленных в русскую литературу в итоге не попал. Другое дело - Владимир Богомолов со своим «Моментом истины», которое впервые вышло под более красивым, но менее пафосным названием «В августе 1944-го». Вот это и художественный шедевр, и экспериментальная проза, непохожая на остальную русскую и классику, и пример того, как художественная сила становится для читателя актуальной реальностью. И пример того, как писатель создал себе такую биографию, что она (а) работает во славу романа и (б) полностью размывает понятия правды и вымысла.

Реально никто, похоже, не знает биографии Богомолова. Неизвестно, использовал ли он хоть какие-то секретные материалы или был единственным человеком, допущенным в самые тайные архивы разведки. Неизвестно, был ли он героем войны и прототипом одного из основных персонажей - то ли Полякова, то ли Таманцева, то ли Блинова - или вообще к войне не имел никакого отношения.