Август сорок четвертого выдался пыльным и душным. Операция «Багратион» превзошла все мыслимые ожидания — немецкая группа армий «Центр» рухнула в небытие, и мы катились по польской земле, сметая жалкие остатки вражеской обороны. Моя дивизия, получившая на пополнение новенькие, пахнущие заводской краской тяжелые танки ИС-1, рвалась к Висле. Мы шли в авангарде 1-го Белорусского фронта. Боевой дух был на такой высоте, что, казалось, прикажи я сейчас брать Берлин с ходу — танкисты бы только крепче перехватили рычаги. Передовой отряд Свиридова уже докладывал, что в бинокли видны шпили варшавских предместий — Праги. Мы вышли к правому берегу Вислы. Именно в этот момент в радиоэфире прозвучал приказ, который для многих стал громом среди ясного неба.

— «Берлога», я «Степной», — голос маршала Рокоссовского звучал сухо и официально. — Приказываю остановить продвижение. Глухая оборона. Начать подтягивание тылов, ремонт техники и пополнение боекомплекта. В предместья Варшавы не входить. Повторяю: рубеж не пересекать.

Я стоял над картой, расстеленной прямо на пыльной броне одного из своих танков. Вокруг стояли Одинцов и Свиридов. Они слышали приказ по громкой связи КШМ, и на их лицах застыло недоумение, быстро сменяющееся гневом.

— Товарищ гвардии генерал-майор! — Свиридов сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Батя, как же так⁈ Мы же их предместья видим! Там за рекой дым до небес стоит, стрельба, взрывы! Поляки восстание подняли, они фрицев сейчас изнутри режут. Нам только реку перемахнуть, ударить с фланга — и Варшава наша! Зачем стоять⁈

Одинцов хмуро кивнул, поддерживая товарища. — У меня в батальонах люди рвутся в бой. Танки исправны. Если мы сейчас дадим немцам опомниться, они это восстание в крови утопят, а потом на нас навалятся.

Я тяжело вздохнул, мне предстоял самый сложный разговор с моими офицерами за всю войну. Одно дело — вести их под огонь «Фердинандов», «Тигров» и «Пантер», и совсем другое — объяснять циничную изнанку политики.

— Остыньте, горячие парни, — жестко, с металлом в голосе произнес я, гася их пыл. — Вы сейчас рассуждаете как взводные, которые видят только кусок траншеи перед собой, а теперь посмотрите на карту.

Я ткнул пальцем в расчерченный ватман. — Мы оторвались от своих баз снабжения на пятьсот километров. У тебя, Свиридов, в баках Т-43 соляры осталось на два часа активного боя. У тебя, Одинцов, на ИСах по полтора боекомплекта бронебойных, а осколочно-фугасных почти нет. Понтонные парки завязли где-то под Брестом. Артиллерия резерва Главного командования отстала. А Люфтваффе, напротив, перебросило сюда свежие эскадрильи.

— Но поляки… — попытался возразить Свиридов.

— А теперь о поляках, — я перебил его, понизив голос. — Вы знаете, кто поднял это восстание? Думаете, это наши товарищи из Армии Людовой? Или, может быть, коммунисты? Нет. Это Армия Крайова. Они подчиняются напрямую лондонскому эмигрантскому правительству.

Мои офицеры замерли, напряженно вслушиваясь.

— Они не согласовали это восстание с нашим Генеральным штабом, — продолжил я, чеканя слова. — Они не просили нашей помощи и не координировали с нами удары. Они ударили в спину немцам именно сейчас с одной-единственной целью: захватить Варшаву за сутки до того, как в нее войдут наши танки. Чтобы встретить нас как хозяева столицы. Чтобы посадить в кресла правительство из Лондона, которое спит и видит, как бы воткнуть нам нож в спину после войны при поддержке англичан. А кроме того напомнить вам, как эти самые паны нам в спину стреляют. Они ведь до сих пор грезят идеей о Великой Польше от моря до моря со Смоленском и Киевом в своём составе. Поговорку про волка знаете? Это где сколько его ни корми, а он всё в лес смотрит, так и с поляками. Благодарности мы от них не получим, только удар в спину при подвернувшейся возможности. Так что пускай паны сами расхлёбывают последствия своих действий.

— Политика… — с отвращением выплюнул Одинцов.

— Именно, Илья. Политика, — кивнул я. — Они заварили эту кашу, чтобы поиграть в независимость. И просчитались. Немцы подтянули танковые дивизии СС «Герман Геринг» и «Викинг». Если мы сейчас, без горючего, без тылов и без тяжелой артиллерии полезем через Вислу на подготовленные немецкие позиции — мы умоемся кровью. Я положу половину дивизии на переправах, чтобы спасти тех, кто назовет нас оккупантами и будет стрелять нам в спину. Мне мои парни дороже каких-то поляков.

Свиридов отвернулся, глядя на далекие столбы черного дыма, поднимающиеся над польской столицей. В нем боролись солдатский долг, требующий идти на помощь тем, кто дерется с фашистами, и ледяная логика фактов, которую я только что изложил.

— Официальный приказ Ставки Верховного Главнокомандования, — я повысил голос, переходя на сухой, уставной тон, чтобы пресечь дальнейшие споры. — Переход к жесткой обороне. Маскировка позиций. Ожидание подхода тылов, пополнение ГСМ и боеприпасов. Технику — в профилактический ремонт.

Я подошел к Свиридову и положил руку ему на плечо.

— Мы не боги, Алексей. И мы не можем исправлять чужие смертельные ошибки ценой жизней наших людей. Пусть лондонские политики сами расхлебывают то, что заварили. Наша задача — сберечь дивизию для финального броска на Запад. И я ее сберегу.

Офицеры взяли под козырек и разошлись по своим полкам. А я остался стоять у танка, вслушиваясь в глухую артиллерийскую канонаду, доносящуюся из-за реки. Варшава горела, расплачиваясь за политические амбиции своих лидеров, но моя стальная дивизия стояла намертво, сохраняя силы для того удара, который должен был окончательно закончить эту войну.

Осень сорок четвертого года прошла в изнурительном позиционном стоянии на Висле. Мы удерживали плацдармы, вгрызаясь в каменистый грунт, пока за нашей спиной гигантский механизм тыла Красной Армии накапливал силы для решающего броска. Варшавское восстание, как я и предсказывал, захлебнулось в крови. Эсэсовские дивизии методично, квартал за кварталом, сровняли польскую столицу с землей. Нам было тяжело смотреть на зарево пожаров с правого берега, но военная логика диктовала свои суровые правила. Без снарядов, горючего и переправ наш удар обернулся бы лишь бессмысленной гибелью дивизии. Зато теперь, к январю сорок пятого, мы представляли собой силу, способную сокрушить саму преисподнюю.

Моя 1-я гвардейская танковая дивизия особого назначения была тайно, по ночам, переброшена южнее Варшавы — на Магнушевский плацдарм. Ледяной ветер гнал по замерзшей Висле колючую поземку, когда я обходил замаскированные позиции тяжелого полка Одинцова. То, что стояло под маскировочными сетями, внушало священный трепет.

Личный приказ Сталина и наркома танковой промышленности сработал безотказно. К началу зимней кампании мы получили технику, опередившую свое время на десятилетие. Первые тридцать тяжелых танков ИС-2, только-только сошедших с конвейеров Челябинского Кировского завода, достались моим гвардейцам. Мне, прекрасно знавшему по игре всю ветку советской бронетехники, было видно, что это ИС-4 в оригинале. Хотя честно говоря мне больше нравился ИС-3, особого преимущества новый танк нам не давал, а кое в чём даже и проигрывал. Да, его бронезащита была выше чем на ИС-1, но и вес был гораздо больше, уже 60 тонн, что вызывало определённые трудности. Всё равно вскоре появятся новые боеприпасы и эта броня уже не сможет их выдерживать. Я провел рукой по ледяной, невероятно толстой броне «щучьего носа» новой машины. Приплюснутая, зализанная башня, формой напоминавшая перевернутую сковородку, делала танк практически неуязвимым для любых существующих немецких пушек. А 122-миллиметровое орудие с новым дульным тормозом смотрело на запад, словно перст судьбы.

Подошедший Одинцов с любовью похлопал танк по гусенице.

— Звери, Игорь Сергеевич. Просто звери. Механики-водители пищат от восторга. Броня такая, что хоть из зенитки в упор бей — только краску поцарапают. Немцы от одного их вида в плен сдаваться побегут.

— Не побегут, Илья. За Вислой у них глубоко эшелонированная оборона, строили несколько месяцев, — я запахнул полушубок. — Но мы её вскроем. Как консервную банку.

Двенадцатого января 1945 года началось то, что позже назовут чудом военного искусства — Висло-Одерская операция.

В пять утра небо за нашей спиной лопнуло. Тысячи орудий, минометов и установок «Катюша» ударили одновременно. Земля под ногами не просто дрожала — она ходила ходуном, как палуба корабля в шторм. Артиллерийская подготовка была такой плотности, что на немецких позициях плавился снег, а траншеи первой линии обороны просто перестали существовать, перемешавшись с землей и разорванными телами защитников.

Едва смолк гул последних залпов, я дал команду: — «Медведи», вперед! На Берлин!

Стальная лавина сорвалась с места. Впереди, взламывая сугробы и остатки немецких укреплений, шли неуязвимые ИС-2. Их широкие гусеницы легко сминали проволочные заграждения, а башенные стрелки даже не пытались закрывать люки — сопротивления в первой полосе попросту не было. За тяжами, разворачиваясь в стремительные клещи, летели батальоны Т-43 Свиридова. Средние танки, пользуясь своей великолепной маневренностью, обходили редкие очаги уцелевших опорных пунктов, оставляя их на растерзание мотопехоте.

К середине дня мы прорвали тактическую зону обороны противника и вырвались на оперативный простор.

Немецкое командование в панике начало бросать навстречу нашему клину свои оперативные резервы — части 24-го танкового корпуса. Они попытались остановить нас классическим фланговым контрударом в районе Радома.

Я наблюдал за этим боем с башни своей КШМ. Немецкие «Пантеры» и Pz.IV выкатились из-за заснеженного леса, выстраиваясь в боевой порядок. Дистанция — около тысячи двухсот метров.

Они выстрелили первыми. Десятки бронебойных болванок устремились к нашим новым тяжам. Я видел, как снаряды бьют в лобовую броню ИС-2 и… просто разлетаются в пыль или с жутким визгом уходят в рикошет высоко в небо. Геометрия «щучьего носа» и литой башни сработала идеально. Даже на близкой дистанции пробить броню наших тяжей практически невозможно, а на такой и говорить нечего.

— Одинцов! Покажи им, как кусаются новые медведи! — рявкнул я в рацию.

Батальон ИС-2 дал слитный залп. Воздух содрогнулся. Эффект от попадания тяжелых 122-миллиметровых снарядов был чудовищным. Лоб «Пантер», который до этого хоть как-то держал удар на предельных дистанциях, проламывался с хрустом. От кинетического удара у немецких кошек выбивало сварные швы, срывало башни, детонировал боекомплект. Немецкие танкисты, осознав, что перед ними техника, которую они не могут пробить даже в теории, дрогнули. Их строй сломался. А с флангов уже заходили юркие Т-43, расстреливая отступающих немцев в тонкие борта.

Мы не стали задерживаться для добивания. Оставив догорающие немецкие коробки, дивизия продолжила стремительное движение на запад. Темп нашего наступления пугал даже штаб фронта — мы проходили по пятьдесят-шестьдесят километров в сутки, не давая врагу ни малейшего шанса закрепиться на промежуточных рубежах. А затем был Освенцим.

Наш стремительный бросок на запад сломал все графики немецкого отступления. Охрана лагеря смерти просто не успела уничтожить следы своего чудовищного преступления. Мы ворвались на территорию комплекса Аушвиц-Биркенау хмурым январским днем, проломив танками бетонные столбы с колючей проволокой.

В воздухе висел тяжелый, сладковатый и невыносимо тошнотворный запах пепла.

Я остановил свою КШМ у главных ворот. Танкисты глушили моторы. Наступила звенящая тишина, в которой откуда-то из глубины бескрайних рядов деревянных бараков доносился тихий, нечеловеческий вой.

То, что мы увидели внутри, не укладывалось в сознании нормального человека. Мои гвардейцы, прошедшие через ад Сталинграда и Прохоровки, видевшие дотла сожженные белорусские деревни, застывали на месте, словно парализованные. Навстречу нам, шатаясь от ветра, выходили живые скелеты в полосатых робах. Их глаза были огромными, пустыми и древними. Они тянули к броне наших танков тонкие, как высохшие ветки, руки.

Мы вскрыли кирпичные склады. Горы человеческих волос. Десятки тысяч пар детской обуви. Горы очков. Золотые коронки, аккуратно рассортированные по ящикам. Печи крематориев, в которых еще тлели угли. Это была не война. Это был поставленный на конвейер промышленный забой людей.

Два десятка эсэсовцев из охраны лагеря, не успевших сбежать, были выловлены нашими десантниками. Их согнали в кучу у кирпичной стены одного из блоков. Немцы жались друг к другу, некоторые плакали, пытаясь объяснить на ломаном польском и русском, что они «просто выполняли приказ» и «работали на кухне».

Майор Свиридов стоял в десяти шагах от них. Его лицо было белым, как мел. Взгляд остекленел. Он только что вернулся от детских бараков. В его руках судорожно дергалась снятая с чехла малая пехотная лопатка — обычная МПЛ-50, которая была у каждого бойца. Свиридов смотрел на эсэсовцев. Затем перевел взгляд на гору детских ботиночек, сваленных у стены соседнего барака. Из его груди вырвался хриплый, сдавленный рык. Это был даже не крик человека — это был вой раненого зверя. Свиридов рванулся вперед.

Первый удар заточенной кромкой саперной лопатки снес половину лица здоровенному унтерштурмфюреру СС. Кровь брызнула на грязный снег. Свиридов бил молча, страшно, вкладывая в каждый взмах всю ненависть, скопившуюся за эти годы войны. Это послужило спусковым крючком. Мои танкисты и мотострелки, суровые мужики, которых я учил быть хладнокровными профессионалами, не выдержали. Они молча, с перекошенными от ярости лицами, доставали свои лопатки, тесаки, брали винтовки за стволы. Толпа гвардейцев обрушилась на пленных охранников. Раздался хруст костей и истошные вопли немцев, которых буквально живьём рубили на куски. Командиры батальонов не только не останавливали бойцов, но и сами с остервенением били сапогами и рукоятками пистолетов тех, кто пытался уползти.

Я стоял и смотрел на это. По уставу я должен был немедленно приказать дать очередь в воздух, остановить самосуд, отдать Свиридова под трибунал. Но как человек, я понимал каждую каплю их святой ярости. Одно дело просто знать это из истории и совсем другое увидеть это лично. Мне самому до зубовного скрежета хотелось схватить лопатку, именно её, а не нож, и начать со всей дури бить ей охранников, не глядя куда бью. Наконец крики немцев стихли, а мои бойцы и командиры стали приходить в себя. А вдали стояли и смотрели на это избиение заключённые. Свиридов стоял, опустив руки, по его черному от копоти лицу текли слезы.

— Батя… — хрипло выдохнул он. — Ты видел… Батя, что они тут делали…

— Видел, Алексей, — жестко ответил я, подходя вплотную эти упыри не люди, а нелюдь, бешенные псы, которых необходимо уничтожать. Теперь надо только всё задокументировать, а то потом найдутся у этих мразей защитнички, что скажут, что мы это выдумали!

Я обернулся к связисту. — Срочно связь со штабом фронта. Вызвать все свободные медицинские батальоны армии сюда. Развернуть полевые госпитали прямо за воротами. Второе — немедленно требую сюда следственные бригады военной прокуратуры. Ничего не трогать, ничего не убирать! Каждый барак, каждую печь задокументировать, сфотографировать и составить акты!

— Слушаюсь! — радист метнулся к машине.

— И еще! — крикнул я ему вслед. — Шифровку лично Рокоссовскому и копию в Ставку. Передайте дословно: «Генерал Ковалёв настоятельно рекомендует немедленно доставить в Освенцим всех западных журналистов, аккредитованных в Москве. Особенно из нейтральных стран — Швеции, Швейцарии. Они должны увидеть это своими глазами прямо сейчас, пока не остыли печи».

Единственное, приказал убрать остатки забитой насмерть охраны, нечего подставлять своих парней, а то обязательно найдётся канцелярская крыса, что начнёт на них бочку катить за самосуд. А так нет тела, нет дела, охрана… не знаем, не было тут уже никого, когда мы пришли, мамой клянёмся.

Через три дня вся территория лагеря была оцеплена войсками НКВД и прокуратуры, а с подмосковного аэродрома под усиленным эскортом прибыл спецборт. Я лично сопровождал группу иностранных корреспондентов по территории Аушвица.

Англичане, американцы, чопорные шведы и швейцарцы, привыкшие писать о войне из уютных кабинетов, шли за мной, бледнея с каждым шагом. Когда мы зашли в блок, где хранились тонны женских волос, приготовленных для отправки на текстильные фабрики Рейха, шведского журналиста стошнило прямо на бетонный пол. Американский фотокорреспондент рыдал, не в силах сфокусировать объектив на горе крошечной детской одежды.

Они своими глазами видели тот самый «Новый порядок», который цивилизованная Европа взрастила в своем центре. И я знал: эти фотографии обойдут весь мир. Ни у кого, ни в Лондоне, ни в Вашингтоне, ни в Стокгольме, больше не повернется язык сказать, что Красная Армия пришла в Европу как завоеватель. Мы пришли сюда как хирурги, вырезающие раковую опухоль человечества. И жалости в нас не осталось.

Моя инициатива с приглашением западных журналистов в Освенцим возымела эффект разорвавшейся бомбы. Фотографии гор детской обуви и печей крематориев попали на первые полосы всех крупнейших газет США и Великобритании. Мир содрогнулся. Союзники, многие из которых втайне считали советские сводки о зверствах нацистов преувеличенной «красной пропагандой», внезапно захлебнулись от ужаса. Ставка оценила этот информационный удар. Мне поручили и дальше курировать этот международный пресс-пул, благо моя дивизия все равно шла на острие главного удара, теперь уже по самой территории Германии.

Спустя три недели после Освенцима соседняя танковая дивизия Красной Армии, совершив стремительный обходной маневр, освободила концентрационный лагерь Бухенвальд под Веймаром. Я прибыл туда на следующий день, привезя с собой свою «свиту» из западных корреспондентов.

Среди них выделялся Боб — высокий, широкоплечий журналист из Техаса, работавший на крупное чикагское издание. Он прошел с американской пехотой Северную Африку, высаживался на Сицилии, видел кровь и оторванные конечности. Боб носил потертую кожаную куртку, постоянно жевал незажженную сигару и считал себя человеком, которого на этой войне уже ничем не удивить. До Освенцима он часто спорил с нашими замполитами о гуманизме и правилах ведения войны. После Освенцима он замолчал, но в его глазах все еще читалась надежда, что лагерь в Польше был чудовищным, но единичным исключением. Бухенвальд добил его веру в человечество.

Мы шли по территории лагеря. Здесь не было таких колоссальных фабрик смерти, как в Биркенау, но методичность и педантичность, с которой немцы выстроили этот ад, пугала не меньше. Группа журналистов разбрелась по секторам в сопровождении наших офицеров. Я стоял у административного здания, разговаривая с командиром освободившей лагерь дивизии, когда увидел Боба.

Техасец медленно, словно во сне, как сомнамбула, вышел из приземистого кирпичного здания с широкими окнами, над которым висела аккуратная немецкая табличка. Переводчик ранее сказал мне, что там располагался цех по пошиву кожгалантереи. Боб двигался как механическая кукла. Его лицо, обычно румяное и обветренное, приобрело цвет грязного пепла. Незажженная сигара выпала из приоткрытого рта. Я шагнул к нему, намереваясь спросить, что случилось, но не успел.

Прямо перед административным зданием, на утоптанной площадке, сидели на корточках около тридцати пленных эсэсовцев из охраны лагеря. Их охранял молодой советский сержант с автоматом ППС-43 на груди. Немцы испуганно переговаривались, с ужасом косясь на проходящих мимо изможденных узников. Боб прошел мимо меня, даже не заметив генеральских погон. Он подошел вплотную к молодому сержанту. Американец был на голову выше и вдвое шире нашего бойца. Резким, неуловимым движением, выдававшим немалый боевой опыт, техасец рванул ремень автомата.

Сержант охнул от неожиданности, когда тяжелый пистолет-пулемет Судаева оказался в руках иностранца. Боец дернулся было отнять оружие, но я поднял руку, останавливая его. Я смотрел в глаза американца и видел там абсолютно пустую, выжженную черную бездну. Боб не произнес ни слова. Он повернулся к сидящим на земле эсэсовцам, передернул затвор, упер приклад в бедро и нажал на спуск.

— Тра-та-та-та-та-та-та!

Сухой, трескучий лай ППС разорвал тишину лагеря. Техасец водил стволом из стороны в сторону, поливая пленных свинцом в упор. Гильзы звонко сыпались на брусчатку. Эсэсовцы кричали, падали друг на друга, сучили ногами в лужах собственной крови. Оружие замолкло, когда рожок полностью опустел, затвор сухо щелкнул. Американец еще секунду стоял неподвижно. Затем его пальцы разжались. Автомат со звоном упал на камни. Боб тяжело осел на землю прямо рядом с убитыми, закрыл лицо огромными руками и зарыдал. Это были страшные, надрывные, мужские рыдания, от которых содрогались его широкие плечи. На звук стрельбы со всех ног бежали наши патрули, щелкая затворами винтовок. Прибежали и другие иностранные журналисты. Я подошел к плачущему Бобу.

— Что там, Боб? — тихо спросил один из английских репортеров, с ужасом глядя на гору трупов охраны и на своего американского коллегу.

Боб отнял руки от лица. Его колотило.

— Там… цех, — выдавил он, указывая трясущимся пальцем на кирпичное здание. — Перчатки. Абажуры для ламп. Сумочки. Я сначала не понял… Думал, свиная кожа, тонкой выделки. А потом увидел на разделочном столе кусок… еще не раскроенный. Там…

Его голос сорвался на хрип. — Там сосок. Крошечный. Кожа шестилетнего ребенка. Они делали перчатки из детской кожи…

Над площадкой повисла гробовая тишина. Англичанин побледнел и отшатнулся, зажимая рот рукой. Молодой сержант, у которого Боб забрал автомат, побелел и перекрестился дрожащей рукой. К нам подбежал дежурный офицер комендатуры, сжимая в руке пистолет ТТ. Он оценил картину: мертвые немцы, плачущий иностранный корреспондент, брошенный автомат.

— Товарищ гвардии генерал-майор! Что здесь произошло? ЧП! Иностранец расстрелял военнопленных! — офицер готов был немедленно арестовать американца.

Я медленно наклонился, поднял ППС и протянул его сержанту. Затем повернулся к дежурному офицеру и спокойно, так, чтобы слышали все журналисты и переводчики, произнес:

— Никакого ЧП, старший лейтенант. Группа военнопленных войск СС предприняла попытку массового побега и нападения на конвой. Наш американский союзник, мистер Робертсон, проявил невероятное мужество. Рискуя жизнью, он выхватил оружие у раненого конвоира и в одиночку предотвратил побег, уничтожив фанатичных нацистов. Предлагаю представить мистера Робертсона к советской медали «За отвагу». Вы все поняли, старший лейтенант?

Офицер комендатуры посмотрел на меня, затем на кирпичное здание цеха, перевел взгляд на всхлипывающего американца и медленно убрал ТТ в кобуру.

— Так точно, товарищ гвардии генерал-майор. Попытка побега. Уничтожены при попытке к бегству благодаря героизму союзника.

Я подошел к Бобу, взял его под локоть и рывком поднял на ноги. — Идемте, мистер Робертсон, — негромко сказал я ему по-английски. — Вам надо выпить водки. Много водки. А потом вы напишете об этом статью. И пусть в вашем Техасе узнают, с кем мы воюем.

Он кивнул, глядя на меня совершенно другими глазами. Иллюзии западного мира умерли здесь, на брусчатке Бухенвальда, под треск советского автомата в руках американского журналиста. И я понимал, что теперь у нас не будет проблем с общественным мнением в штабах союзников, когда наши танки начнут стирать Берлин в пыль.

Москва. Кремль. Кабинет Верховного Главнокомандующего. Конец февраля 1945 года.

Иосиф Виссарионович неспешно раскуривал трубку, стоя у длинного стола, заваленного иностранными газетами. Заголовки, набранные крупным, кричащим шрифтом, пестрели на английском, французском и шведском языках. Рядом лежали аккуратные стопки переводов, подготовленные ведомством Молотова. В кабинете присутствовали сам нарком иностранных дел Вячеслав Молотов и маршал Жуков.

— Вы читали статью этого техасца в «Чикаго Трибьюн», Вячеслав Михайлович? — Сталин выпустил густое облако дыма и взял в руки газету с огромной фотографией печей Бухенвальда на первой полосе. — Пишет очень эмоционально. И очень… полезно для нас.

— Читал, товарищ Сталин, — кивнул Молотов, поправляя пенсне. — Эффект от публикаций превзошел все ожидания. В Лондоне и Вашингтоне сейчас настоящая буря. Общественное мнение, которое еще месяц назад относилось к нам с некоторой долей настороженности, теперь требует стереть Германию с лица земли. Любые антисоветские публикации в их прессе сейчас воспринимаются в штыки самими читателями.

Сталин усмехнулся в усы и перевел взгляд на Жукова.

— Вот видите, Георгий Константинович. Один американский корреспондент с автоматом Судаева в руках порой может сделать для нашей коалиции больше, чем целый дипломатический корпус. Генерал Ковалёв оказался не только хорошим танкистом, но и тонким политиком. Он не просто сохранил жизнь этому техасцу, спас от трибунала, но и сделал его самым ярым нашим союзником в американской прессе.

— Ковалёв вообще мыслит нестандартно, товарищ Сталин, — подтвердил Жуков. — Его дивизия сейчас перегруппировывается для броска на Одер. Немцы боятся их до одури, как только видят медвежью голову, то бегут без оглядки.

— Пусть боятся. Это полезно, — Верховный положил газету на стол и прошелся по кабинету. — Этот информационный удар лишил наших так называемых партнеров поля для маневра. Теперь они не смогут играть с нами в политические игры за спиной, пока их избиратели читают про перчатки из человеческой кожи, да ещё и из детской. Передайте Ковалёву мою личную благодарность. И пусть готовит своих «Медведей» к Берлину.

Вашингтон. Белый дом. Овальный кабинет. Несколько дней спустя.

Президент Соединенных Штатов Франклин Делано Рузвельт выглядел уставшим. Болезнь брала свое, серые тени залегли под глазами, но его ум оставался таким же острым и безжалостным. Напротив его инвалидного кресла, в глубоком кожаном кресле сидел Аллен Даллес — резидент Управления стратегических служб (УСС) США в Европе, специально прибывший из Берна с секретным докладом.

— Господин президент, — голос Даллеса был тихим и вкрадчивым, как у опытного адвоката. — Мои контакты с обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом показывают, что часть немецкой элиты готова к капитуляции на Западном фронте. Они предлагают сепаратный мир. Если мы согласимся, мы сможем сохранить часть немецкой армии и государственного аппарата как буфер против надвигающейся большевистской угрозы. Русские рвутся к Берлину слишком быстро. Мы должны думать о послевоенном мироустройстве…

Рузвельт, до этого сидевший с закрытыми глазами, резко поднял руку, обрывая главу разведки.

Президент с усилием сдвинул в сторону папку с секретными докладами Даллеса, под которой обнаружилась свежая стопка утренних газет. На самом верху лежал номер с разгромной статьей Боба Робертсона из Бухенвальда.

— Вы читали это, Аллен? — хрипло спросил Рузвельт, постучав узловатым пальцем по фотографии гор детской обуви.

— Господин президент, пресса склонна к преувеличениям в погоне за сенсацией. Эмоции не должны диктовать нам геополитические…

— Замолчите, Аллен, — тихо, но с такой яростью произнес Рузвельт, что Даллес осекся. — Это не преувеличение. Мои военные советники уже подтвердили подлинность этих материалов. Русские пустили туда наших журналистов, и теперь вся Америка читает о том, как из детей делают абажуры для ламп.

Рузвельт откинулся на спинку кресла, тяжело дыша.

— Вы рассуждаете о буферах, о политике и большевистской угрозе, Даллес. А я рассуждаю о миллионах американских избирателей. Они читают это за завтраком. Мои конгрессмены читают это. Вы предлагаете мне подписать сепаратный мир с теми, кто управляет фабриками смерти? Вы предлагаете мне пожать руку эсэсовцам, о которых пишет Робертсон?

Даллес попытался сохранить бесстрастное выражение лица, но в его глазах мелькнуло понимание того, что его блестящая многоходовая операция рушится.

— Если я хотя бы заикнусь о переговорах с Берлином в обход Сталина после этих публикаций, — продолжил президент США, — меня просто вынесут из Белого дома. Меня назовут пособником дьявола. Американский народ сейчас готов голыми руками рвать немцев вместе с русскими. Любого, кто только заикнётся о сепаратном мире с немцами сразу линчуют. У русских есть одна поговорка — Коней на переправе не меняют, так что мы пойдем до конца, у нас просто не осталось другого выхода.

Рузвельт сгреб папку Даллеса и небрежно бросил ее обратно разведчику.

— Операция отменяется, Аллен. Прекратите все секретные контакты с Вольфом и прочими немецкими эмиссарами. Никакого сепаратного мира не будет. Только безоговорочная капитуляция Германии на всех фронтах. Дядюшка Джо запустив в концлагеря западных журналистов подложил нам огромную свинью. Свободны.

Когда дверь за главой УСС закрылась, Рузвельт снова перевел взгляд на газетную полосу. Он не знал имени того советского генерала, который догадался привезти американских репортеров на пепелище лагерей смерти, но как политик, не мог не признать: этот русский переиграл западную дипломатию одним гениальным, бьющим наотмашь ходом.