Конец сентября 1943 года встретил нас пронизывающим ветром и свинцовым небом. Оставив позади сотни километров освобожденной левобережной Украины, моя дивизия, лязгая траками по раскисшим осенним дорогам, выкатилась к Днепру.

Река поражала воображение. Широкая, полноводная, темная и холодная. Левый берег, на котором стояли мы, был низменным и пологим. А вот правый вздымался крутыми, лесистыми кручами. Именно там, на этих высотах, Гитлер приказал возвести «Восточный вал» — непреодолимую линию обороны, о которую, по замыслу немецкого командования, как об волнолом должны были разбиться советские армии. Я стоял у среза воды, глядя в бинокль на противоположный берег. Рядом тяжело дышал Свиридов.

— Опоздали, Батя, — зло сплюнул он, указывая на торчащие из воды искореженные фермы капитального моста. — Фрицы успели его подорвать. Саперы говорят, тяжелые понтонные парки отстали минимум на двое суток. В осеннюю распутицу колесная техника вязнет. Мы здесь застряли.

— Если мы будем ждать понтонеров двое суток, капитан, немцы подтянут к этому сектору артиллерию и танковые резервы, — я опустил бинокль. — Они превратят этот берег в неприступную крепость. Форсировать Днепр под перекрестным огнем их батарей будет самоубийством. Мы должны взять плацдарм сегодня ночью.

Свиридов недоверчиво посмотрел на меня.

— Ночью? Батя, у нас из переправочных средств только легкие рыбацкие лодки, которые пехота по деревням собрала, да десяток американских амфибий DUKW. На них танки не переправишь. Только пехоту с легким стрелковым. Немцы же их на том берегу из пулеметов перекосят, а утром сбросят в воду танками!

— Не сбросят, — жестко ответил я. — Потому что мы обеспечим им такой артиллерийский зонтик, какого этот берег еще не видел. И вообще, мы гвардейцы или погулять вышли? Нам сушки на что? Сотки ставим на прямую наводку, а 152-ые в капониры на возвышение, чтобы они навесным огнём могли бить. Мы нашему десанту обеспечим минимум километр мёртвого пространства вокруг их укреплений.

Я развернулся и зашагал к своей КШМ, бросив на ходу: — Собирай командиров полков и дивизионов. Будем ломать их хваленый вал.

Через час на импровизированном КП было тесно от прокопченных, пахнущих соляркой и табаком офицеров. Я развернул на столе наскоро набросанную схему русла реки.

— Слушай мою команду. Свиридов, сегодня в 02:00 ночи твой мотострелковый полк начинает скрытную переправу на лодках, плотах и амфибиях. Никакой артиллерийской подготовки. Идете тихо, как тени. Ваша задача — зацепиться за кромку правого берега, выбить боевое охранение первой линии и закрепиться на высотах.

— Понял, — кивнул Свиридов, хотя в глазах его читалась тревога за своих людей. — А как рассветет?

Я перевел взгляд на командира тяжелого полка. — А как рассветет, заговорит наша броня. Одинцов, твой полк ИС-1 и дивизион соток — выстраиваются вдоль левого берега. Будете бить прямой наводкой, дистанция через реку — от семисот до тысячи метров. Идеально для нашей баллистики. Стопятьдесятвторые используя воронки или капониры работают за гаубицы на расстоянии в качестве тяжёлой артиллерии.

Офицеры переглянулись. Использовать тяжелые танки прорыва и самоходки как гигантскую береговую батарею — решение было нестандартным, но единственно верным в данных условиях.

— Оптика у нас отличная. Снарядов хватает, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Ваша задача — ювелирно, как в тире, выбивать немецкие ДОТы, пулеметные гнезда и артиллерийские батареи на правом берегу. Как только немцы попытаются контратаковать пехоту Свиридова танками — вы сжигаете их прямой наводкой через реку. Вы — щит нашего десанта. Ни один немецкий танк не должен подойти к плацдарму ближе, чем на выстрел, мы просто никого не подпустим к нашим парням Под этим зонтиком саперы начнут наводить капитальную переправу для тяжелой техники.

Ночь опустилась на Днепр быстро. Воздух был ледяным, вода казалась черной смолой. Пехота Свиридова, скинув шинели и оставшись в ватниках, безмолвно грузилась на хлипкие рыбацкие лодки и угловатые американские амфибии. Весла были обмотаны тряпками, чтобы не плескать по воде.

Я был в своей КШМ, вглядываясь через стереотрубу в темноту другого берега. Время тянулось невыносимо медленно. В 02:40 на правом берегу, где-то высоко на кручах, внезапно вспыхнула короткая автоматная очередь. За ней вторая. А потом ночь разорвалась треском ППШ, разрывами гранат и истошными криками.

— Зацепились! — крикнул по рации Свиридов, перекрывая шум боя. — Идем наверх, выбиваем фрицев из траншей!

После этого я связался со штабом фронта, раньше не делал боясь сглазить, а теперь, когда переправился и закрепился необходимо было немедленно сообщить.

Радист настроил закрытый канал, и я взял микрофон.

— «Степной», я «Берлога». Срочно командующего к аппарату. Эфир зашипел, и через минуту раздался знакомый, чуть хрипловатый от усталости голос генерала Конева.

— Слушаю тебя, Ковалёв. Что у вас стряслось?

— Товарищ командующий, докладывает генерал-майор Ковалёв. Передовой отряд моей дивизии только что форсировал Днепр и захватил плацдарм на правом берегу. Бой идет на высотах, мои парни понемногу расширяют плацдарм.

В динамике повисла такая тяжелая тишина, что я подумал, не оборвалась ли связь. Затем Конев буквально взорвался.

— Что ты сделал⁈ Ковалёв, мать твою за ногу! У тебя же понтонные парки в тылу завязли! На чем ты туда людей переправил? На бревнах⁈ Немцы очухаются и на рассвете танками сбросят твою пехоту обратно в воду!

— Не сбросят, Иван Степанович, — твердо ответил я. — Пехоту перебросили на рыбацких лодках и ленд-лизовских амфибиях. А на левом берегу я выстроил всю дивизионную броню. Мои ИСы и СУ-100 держат правый берег под прямым прицелом, они любую немецкую броню сожгут на раз своим калибром, а СУ-152 готовы бить навесом. Мы создали для десанта зону абсолютного отчуждения. Ни один немецкий танк к ним не подойдет, мы его сожжём ещё на подходе. Мои коробочки могут их жечь уже с двух километров, так что на километр от реки я всё держу под контролем. Но мне срочно нужны саперы с тяжелыми понтонами для переброски танков и авиационное прикрытие с первыми лучами солнца!

Конев снова замолчал, переваривая услышанное. Гнев командующего быстро сменился холодным расчетом стратега.

— Ах ты… авантюрист, — в голосе Конева прорезались нотки невольного восхищения. — Гениальный, сукин сын, авантюрист! С ходу реку прыгнул… Слушай мой приказ, Ковалёв! Держитесь зубами за этот клочок земли. Я разворачиваю к вам пятую понтонно-мостовую бригаду, они будут гнать без остановок. И ждите авиацию, я подниму Вторую воздушную армию, чтобы прикрыть вас сверху. За плацдарм отвечаешь головой!

— Есть держать плацдарм! — отчеканил я.

К рассвету плацдарм шириной в два километра и глубиной метров в семьсот был наш. Но с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь осеннюю хмарь, немцы окончательно опомнились. Осознав, что русские переправили только легкую пехоту, они решили немедленно выполнить то, чего так опасался Конев — сбросить смельчаков в реку. В бинокль я четко видел, как из-за лесистого гребня на правом берегу выползают серые коробки немецких штурмовых орудий StuG III и четвёрок в сопровождении густых цепей панцергренадеров. Они шли прямо на наспех отрытые окопы десантников Свиридова.

— Одинцов. Цели на правом берегу. Бронебойными и осколочно-фугасными. Огонь по готовности! — скомандовал я.

Левый берег Днепра содрогнулся. Шестьдесят танков ИС-1 и тридцать шесть тяжелых самоходок СУ-100, стоящие в линию у самой кромки воды, и СУ-152, расположенные позади ударили одновременно.

Это была потрясающая по своей мощи картина. Стодвадцатидвухмиллиметровые и стомиллиметровые снаряды со свистом перелетали через широкую реку и с хирургической точностью врезались в боевые порядки немцев.

Немецкие самоходки, выехавшие на прямую наводку, не успели даже сделать выстрел. Снаряды морских орудий СУ-100 прошивали их рубки насквозь с дистанции в километр. Тяжелые фугасы СУ-152 работающие навесным огнём разносили в пыль немецкие укрепления и перемалывали цепи контратакующей пехоты. Немцы были парализованы. Они оказались под сокрушительным артиллерийским огнем тяжелых танковых калибров, достать до которых своими орудиями они не могли. «Восточный вал» начал крошиться под ударами «Бешеных медведей». А внизу, под прикрытием этого стального рева, инженерные батальоны уже тянули через ледяную воду Днепра первые понтоны, по которым скоро должна была пойти наша броня.

К девяти утра правый берег Днепра заволокло густым, едким дымом. Наша импровизированная береговая батарея из тяжелых танков и самоходок методично стирала в порошок любые попытки немцев организовать контратаку. Позиция перед моим десантом вся покрылась горящей немецкой бронетехникой. Пехота Свиридова вгрызалась в каменистый грунт, расширяя плацдарм, а внизу, по пояс в ледяной воде, саперы с лихорадочной скоростью сводили вместе тяжелые понтоны, строя переправу.

Немецкое командование быстро осознало, что их пехота и штурмовые орудия бессильны против наших 122-миллиметровых и 152-миллиметровых снарядов, прилетающих с левого берега. И тогда они пустили в ход свой последний козырь на этом участке. Воздух наполнился тяжелым, вибрирующим гулом. Из-за низких осенних облаков вывалилась эскадрилья «Юнкерсов» Ju-87. Знаменитые «лаптежники» перестраивались в карусель, готовясь обрушить бомбы прямо на беззащитную переправу и позиции наших тяжей. Следом за ними на высоте шли двухмоторные «Хейнкели».

— Воздух! Зенитным батареям — заградительный огонь! — заорал я в микрофон рации, отрываясь от стереотрубы.

На левом берегу мгновенно закипела работа. Наша мобильная ПВО, не раз спасавшая дивизию на марше, вступила в бой. Спаренные 23-миллиметровые авиапушки, установленные в кузовах грузовиков, ударили длинными, злыми очередями, разрывая серое осеннее небо. К ним густым басом присоединились сотни крупнокалиберных «Браунингов» с американских бронетранспортеров М3, оставшихся на этом берегу до готовности понтонов и наши ДШК с башен танков и самоходок.

В воздухе мгновенно выросла пульсирующая стена из огненных трассеров.

Первый же «Юнкерс», попытавшийся с воем войти в пике прямо над строящейся переправой, напоролся на скрещенный огонь трех зенитных спарок. Его двигатель захлебнулся, вспыхнул ослепительным пламенем, и машина, не выходя из пике, рухнула в холодные воды Днепра, подняв гигантский столб воды в сотне метров от саперов. Но бомбардировщиков было слишком много. Земля содрогнулась от первых разрывов авиабомб. Вода вокруг понтонов закипела, осколки с визгом секли деревянные настилы и лодки. Один из понтонов разнесло прямым попаданием, несколько саперов сбросило в ледяную стремнину.

— Держать строй! Соединять секции! — неслось над рекой сквозь грохот разрывов. Инженерные батальоны творили настоящий подвиг, продолжая стягивать мост под градом осколков.

Два «Хейнкеля» попытались отбомбиться по позициям наших тяжелых танков, но ИСы и самоходки стояли рассредоточенно, а зенитчики не давали немцам лечь на боевой курс. Бомбы рвались впустую, выкапывая в мягком грунте левого берега огромные воронки.

В этот момент радист высунулся из люка КШМ, срывая с головы наушники: — Товарищ гвардии генерал-майор! Конев передает: «Смотрите в небо, Батя!»

Густой рев немецких моторов внезапно перекрыл высокий, рвущий барабанные перепонки свист. Из-за низких туч, прямо на немецкую «карусель», обрушилась массированная армада Второй воздушной армии. Обещанная Коневым помощь пришла минута в минуту.

Стремительные «Яки» и лобастые «Ла-5» врезались в строй немецких бомбардировщиков как стая разъяренных волков. Завязалась грандиозная воздушная свалка. Наши истребители рвали неповоротливые «Юнкерсы» на куски, не давая им прицелиться. Немецкие пилоты, не ожидавшие встретить над крошечным плацдармом такое колоссальное сопротивление и плотность истребителей, дрогнули. Они в панике сбрасывали бомбы в реку и на свои же позиции на правом берегу, пытаясь уйти от преследования. Небо расчертили черные дымные хвосты падающих немецких машин. Воздушный зонтик фронта накрыл нас непробиваемым щитом. К полудню, изможденный, перемазанный грязью и кровью командир саперного батальона доложил по связи: — Переправа готова! Мост держит сорок пять тонн!

— Свиридов! — я переключил канал. — Твой выход, все твои Т-43 на тот берег — пошли! Одинцов, готовь свои ИС-ы и сотки, идете следом. Разворачиваемся на правом берегу.

Первыми я пустил более лёгкие Т-43 и бронетранспортёры, тяжи и с нашего берега если что смогут работать, что они уже прекрасно доказали. А вот они сами пойдут второй волной, если что и случится с переправой, так у нас уже будет часть бронетехники на том берегу и разумеется в порядках Свиридова шли грузовики с боеприпасами и топливом. Многотонные бронированные монстры один за другим осторожно вползали на влажные деревянные настилы. Днепр возмущенно бурлил, понтоны погружались в воду почти до краев, скрипели стальные тросы, но мост, построенный золотыми руками наших инженеров под бомбежкой, выдержал. Последними перебрались СУ-152 и опять встали так, чтобы иметь возможность работать за гаубицы.

Когда моя КШМ коснулась гусеницами правого берега, плацдарм уже гудел, заполняясь нашей бронетехникой. Т-43 рычали моторами, выстраиваясь в боевые порядки среди изрытых снарядами холмов, ИС-1 и СУ-100 тяжело взбирались на кручи, занимая господствующие высоты. Пехота ликовала, приветствуя свою броню.

— Товарищ генерал! — к моей машине подбежал запыхавшийся разведчик из передового дозора Свиридова. — С запада, по шоссе, движется крупная механизированная колонна противника. Танковая дивизия вермахта. Полноценные резервы. Идут маршевыми колоннами, в голове «Пантеры» и модернизированные «четверки». Думают, что тут всё ещё только наша легкая пехота без тяжелого оружия!

Немцы спешили ликвидировать прорыв, пока мы не успели перебросить сюда тяжёлое вооружение и окопаться. Они рассчитывали сбросить десант обратно в реку массированным танковым ударом, еще не зная, что на этот берег уже перешагнула смерть в лице моей стальной дивизии. Я посмотрел на своих командиров. Их лица были суровыми, злыми, сосредоточенными.

— В глухую оборону не садиться, — принял я решение, от которого у любого кабинетного теоретика волосы встали бы дыбом. — Оборона на узком плацдарме, прижатом к реке — это верная смерть под огнем их гаубиц. Мы сыграем на опережение. Будем ломать их на встречных курсах!

Я нажал тангенту, выходя на общую частоту дивизии: — «Медведи», слушай мою команду! Противник на подходе. Встречный бой! Т-43 — берете фланги, используете складки местности, скорость максимальная. ИС-1 и СУ-100 — по центру, проламываете их строй в лоб. СУ-152 за гаубицы, погнали, покажем этим уродам, кто теперь хозяин на правом берегу! Вперед!

Сотни дизельных двигателей слились в единый, сотрясающий землю рык. Огромная бронированная армада сорвалась с места, оставляя позади спасительный Днепр. Мы выскочили на широкую равнину за лесистыми кручами как раз в тот момент, когда немецкие колонны только начали разворачиваться из походного порядка в боевой. Для немецких танкистов это был абсолютный шок. Вместо замерзшей пехоты с противотанковыми ружьями они увидели несущуюся на них лавину тяжелых советских танков с хищными «щучьими носами» и длинноствольных средних Т-43. Бой закипел мгновенно.

ИС-1 Одинцова ударили с ходу. На дистанции около километра их 122-миллиметровые пушки просто разносили головные «Пантеры» в клочья. Тяжелые башни немецких кошек слетали со своих погонов от чудовищных кинетических ударов тяжёлых снарядов. Морские орудия СУ-100 методично дырявили лобовые листы Pz.IV, превращая их в пылающие костры. Немцы попытались огрызнуться, но их новые длинноствольные 75-миллиметровые пушки были бессильны против наклонной брони наших тяжей на таких дистанциях. Бронебойные болванки с визгом рикошетили, высекая фонтаны искр из брони ИСов, не причиняя им вреда. В это время с флангов, обходя неповоротливые немецкие порядки, ворвались Т-43 Свиридова. Пользуясь преимуществом в скорости и маневренности, которую давала торсионная подвеска, они вышли на дистанцию кинжального огня. 85-миллиметровые пушки безжалостно ударили в тонкие борта немецких танков.

Боевой порядок немецкой резервной дивизии рассыпался на глазах. Охваченные паникой от столкновения с превосходящей их по качеству броней, немецкие механики-водители начали сдавать назад, ломая собственный строй и сталкиваясь друг с другом. А следом за танками уже летели наши мотострелки на американских М3, поливая отступающую вражескую пехоту ливнем свинца из крупнокалиберных пулеметов. Шквал 12,7 миллиметровых пули прошёлся по ним косой смерти. «Восточный вал» не просто дал трещину. Встречным, сокрушительным ударом мы разбили его вдребезги, вырвавшись на оперативный простор Правобережной Украины. Гитлеровский приказ скинуть нас в Днепр утонул в крови и горящей стали вермахта.

Интерлюдия

Ставка Верховного Главнокомандования. Кремль. Ночь на 30 сентября 1943 года.

В кабинете Иосифа Сталина стояла тишина, верховный стоял у карты Днепра, сцепив руки за спиной. На столе лежала срочная депеша с пометкой «Молния».

Маршал Василевский, только что вошедший в кабинет, выглядел непривычно взволнованным.

— Товарищ Сталин, только что получено донесение из штаба Степного фронта. Генерал Ковалёв самовольно, без ожидания понтонных парков, форсировал Днепр в ночь на сегодня.

Сталин не обернулся. Дым от его трубки медленно поднимался к потолку.

— Самовольно? — голос его прозвучал тихо, но в нем чувствовалась опасная сталь.

— Так точно, товарищ Верховный, — Василевский развернул карту и указал на излучину реки. — Ковалёв докладывает: из-за задержки саперных бригад он решил не ждать. Использовал рыбацкие лодки и американские амфибии. Захватил плацдарм на правом берегу и, цитирую, «создал зону абсолютного отчуждения» силами береговой батареи из тяжелых танков и самоходных орудий. Утверждает, что перекрыл немцам все подходы прямой наводкой через реку.

Сталин подошел к столу и медленно прочел текст донесения. Его брови едва заметно приподнялись.

— Смело, — наконец произнес он. — Даже слишком смело. Это не инициатива, это авантюра, граничащая с преступлением. Если бы он провалился, мы бы потеряли целую дивизию элитной техники.

— Иван Степанович Конев в ярости, но признает — десант держится, — добавил Жуков, появившийся в дверях. — Он уже развернул понтонную бригаду в сторону плацдарма Ковалёва. Товарищ Сталин, если мы сейчас отзовем его или начнем следствие за самоуправство, мы упустим момент. Немцы на правом берегу в замешательстве, они не ожидали от нас такой скорости штурма и такой плотности огня прямой наводкой.

Сталин прошелся по кабинету, остановившись у портрета Суворова.

— Ковалёв понимает, что делает. Он не просто танкист, он… — Сталин запнулся, подбирая слово. — Он инженер победы. Он не бросает людей на убой, он строит из металла и огня то, что не могут построить саперы.

Верховный повернулся к маршалам.

— Передайте Коневу: расследование отложить. Сейчас не до того. Если он удержит этот плацдарм до рассвета и переправит основные силы — представить к внеочередному награждению. Но пусть помнит: если завтра его «зонтик» рухнет, и он потеряет дивизию — отвечать будет по всей строгости. А пока… пусть рвет немцам оборону. Мы будем следить за этим «авантюристом».

Сталин снова подошел к карте и посмотрел на лесистые кручи правого берега Днепра.

— Впервые за эту войну я вижу, чтобы генерал строил мост не из дерева, а из брони. Если Ковалёв это сделает — это станет новой страницей в нашей тактике. Передайте ему: я жду доклада о полном закреплении на правом берегу. И пусть не вздумает отступать.

Жуков и Василевский переглянулись. Они знали, что эта короткая фраза «я жду доклада» в устах Сталина в данной ситуации означала высшее доверие, смешанное с жестким требованием результата.

— И, товарищ Василевский, — добавил Сталин уже у двери, — когда доложит о победе — отправьте ему мою личную благодарность. Такие люди строят фундамент истории.

Зарево над правым берегом Днепра не угасало до самого утра. Встречный танковый бой, в котором мы размололи немецкую резервную дивизию, стал переломным моментом всей операции. Немецкое командование, осознав, что сбросить нас в реку не вышло, начало поспешно отводить свои потрепанные части на запад, боясь попасть в окружение.

К исходу третьих суток наш плацдарм расширился до тридцати километров по фронту и двадцати в глубину. По наведенным тяжелым переправам на правый берег сплошным потоком шли войска Степного фронта. Пехота, артиллерия, тылы — Красная Армия вливалась в пробитую нами брешь, окончательно хороня миф о неприступности «Восточного вала».

Спустя неделю на мой передовой КП, разместившийся в уцелевшем каменном здании сельской школы, прибыл сам Конев. Командующий фронтом выглядел уставшим, но его глаза торжествующе блестели.

— Ну здравствуй, главный авантюрист фронта, — Конев крепко, двумя руками пожал мне ладонь. — Ставка оценивает форсирование Днепра как блестящий успех. Ты не просто дверь вышиб, Ковалёв. Ты пинком снес ее вместе с несущей стеной. Киев мы вернем со дня на день.

— Служу Советскому Союзу, товарищ командующий. Дивизия готова к выполнению новых задач, — я подошел к карте. — Потери восполнены, техника прошла обслуживание.

Конев подошел к столу и провел ладонью по правобережной Украине, останавливая руку в районе Корсунь-Шевченковского выступа.

— Отдыхать вам долго не придется, Гитлер уперся. Они держат этот выступ, надеясь использовать его как трамплин для удара нам во фланг и возвращения Киева. Там скопилась мощная группировка. Два армейских корпуса, элитные дивизии СС, включая «Викинг» и бригаду «Валлония». Наша задача — срезать этот балкон. Окружить их и уничтожить.

Командующий посмотрел на меня своим тяжелым, проницательным взглядом.

— Операция начнется зимой. Твоя дивизия пойдет на острие южного клина. Вы должны будете прорвать их оборону, выйти в глубокий тыл и соединиться с войсками Первого Украинского фронта Ватутина, замкнув кольцо. Справишься?

— Мои машины пройдут где угодно, Иван Степанович. Зима — наше время, — уверенно ответил я.

Я не лукавил. Зима 1943–1944 годов выдалась на редкость мерзкой. Лютые морозы чередовались с внезапными оттепелями, превращая украинский чернозем в непролазное месиво из грязи, льда и мокрого снега. Для немецких «Тигров» и «Пантер» с их шахматной подвеской, которая намертво замерзала за ночь, блокируя катки, такая погода стала настоящим проклятием. Наступление началось в конце января. Наша артиллерия взломала первую линию немецкой обороны, и в прорыв хлынула стальная лавина «Бешеных медведей».

Средние Т-43 Свиридова в этой зимней мясорубке показали себя просто феноменально. Их широкие гусеницы и мощные двигатели В-2 позволяли им буквально скользить по глубокому снегу, обходя завязшие на дорогах немецкие заслоны. Мотопехота на полноприводных «Студебеккерах» и американских полугусеничных бронетранспортерах не отставала ни на шаг. Мы резали немецкие коммуникации, громили тылы и неумолимо рвались навстречу войскам Ватутина. 28 января в районе Звенигородки мои передовые дозоры встретились с танкистами 6-й танковой армии. Кольцо замкнулось. В котле оказалось почти шестьдесят тысяч немецких солдат и офицеров. Но одно дело — окружить врага, и совсем другое — удержать его.

Манштейн в бешенстве бросил на деблокаду окруженной группировки свои лучшие танковые дивизии извне. А изнутри, понимая, что счет идет на часы, на прорыв пошли отчаявшиеся эсэсовцы дивизии «Викинг». Моя дивизия оказалась на пути этого удара, встав бетонной стеной на внутреннем фасе котла в районе деревни Шендеровка. Ночь на 17 февраля выдалась поистине адской. Началась чудовищная метель, видимость упала до тридцати метров, ветер завывал так, что заглушал рев танковых дизелей.

— Батя, они прут прямо на нас! Вся их группировка! — голос Одинцова в рации пробивался сквозь статические помехи. — Пехота, танки, обозы — всё смешалось. Идут напролом!

— Стоять насмерть, Илья! — рявкнул я. — Огонь в упор! Осветительные ракеты в небо, не дайте им скрыться в пурге!

Позиции дивизии озарились мертвенно-бледным светом сотен осветительных ракет, повисших под низкими облаками. То, что мы увидели, поражало воображение. Из снежной пелены на наши вкопанные ИС-1 и самоходки накатывалась серая, бесконечная человеческая волна. Немецкие солдаты шли в полный рост, подгоняемые ледяным ветром и животным страхом. Впереди этой толпы, рыча моторами, ползли уцелевшие танки.

Заговорила наша броня. В упор. Без пощады.

122-миллиметровые орудия тяжей и 152-миллиметровые гаубицы самоходок выплевывали в эту толпу осколочно-фугасные снаряды. Вспышки разрывов выхватывали из темноты разлетающиеся тела, куски разорванной техники и мечущихся лошадей. Крупнокалиберные «Браунинги» мотопехоты Свиридова работали непрерывно, их стволы раскалились докрасна. Десантники косили врага длинными, безжалостными очередями, не давая им приблизиться к нашим траншеям. Местами даже танкистам приходилось помогать им своими башенными зенитными ДШК. Немецкий танк «Пантера» внезапно вынырнул из метели всего в ста метрах от ИС-1Одинцова. Его длинноствольная пушка медленно доворачивалась в нашу сторону.

— Бронебойным! Огонь! — заорал командир танка.

Выстрел Д-25Т в упор был страшен. Снаряд проломил лобовую броню «Пантеры», и из ее люков с гудящим ревом вырвался сноп яркого пламени. Освещая снег жутким красноватым светом, немецкая машина замерла навсегда. Немцы бросались на наши позиции волна за волной, пытаясь найти брешь в стальной стене. Некоторые эсэсовцы, обезумевшие от холода и отчаяния, добегали прямо до наших танков, пытаясь забросить гранаты в стволы орудий, но тут же падали под кинжальным огнем пехотинцев Свиридова. Бой шел до самого утра, когда серое, холодное солнце наконец поднялось над степью, метель утихла.

Я откинул люк КШМ и выбрался на обледенелую броню машины. Передо мной расстилалось поле абсолютной смерти. Снег был черным от копоти и красным от крови. Тысячи трупов немецких солдат лежали вповалку перед нашими позициями. Десятки сожженных танков, разбитые повозки, брошенные орудия. Корсунь-Шевченковская группировка противника была уничтожена. Ни один немецкий танк, ни одно подразделение не прорвалось на нашем участке. Ко мне на броню тяжело запрыгнул Свиридов. Его полушубок был прожжен в нескольких местах, лицо почернело от пороховой гари, но глаза светились.

— Отбились, Игорь Сергеевич. Выстояли. Я посмотрел на замерзшее поле, затем на оскаленную медвежью морду, нарисованную на башне соседнего ИС-1.

— Да, подполковник. Выстояли. Хребет мы им сломали окончательно. Дальше мы будем только наступать. Впереди Белоруссия. Впереди Европа. И они узнают, как рычат русские медведи.

Весна 1944 года пришла вместе с грохотом артиллерии. Операция «Багратион» обещала стать финальным аккордом в деле освобождения Белоруссии. Моя дивизия, пополнившаяся новейшими ИС-1 с грозными 122-мм орудиями, которые могли пробить даже лоб поздних «Королевских тигров», была переброшена в полосу наступления 1-го Белорусского фронта.

Здесь, в густых лесах и топких болотах, немецкая оборона была особенно прочной. «Белорусский балкон» — так называли этот выступ, набитый немецкими дивизиями. Но для них уже была готова «петля».

— Батя, — Свиридов склонился над картой, — в этих лесах техника будет гореть, если мы полезем в лоб. Немцы пристреляли каждый километр лесных дорог.

— Мы не полезем в лоб, — я указал на карту. — Мы пройдем по болотам, где они нас не ждут. Инженеры уже нашли путь через Березинские топи. Мы построим там гати, проведем дивизию ночью, и выйдем прямиком к ним в тыл, к переправам через Березину.

Мой план снова выглядел как самоубийство. Но после Днепра и Шендеровки в штабе фронта на мои слова смотрели уже не как на сумасшествие, а как на руководство к действию. Когда началось наступление, немецкий фронт лопнул, как перезревшая дыня. Наше появление в тылу оказалось настолько внезапным, что немецкие офицеры в штабах допивали утренний кофе, когда наши ИС-1 уже громили их транспортные колонны.

Это был уже не просто бой. Это был марш-бросок к победе. Мы не давали немцам зацепиться за рубежи, мы сжигали их резервы, не давая развернуться. Мы были «Стальным катком», который утюжил Европу, возвращая ей свободу. Я смотрел на восток, откуда к нам шли эшелоны с новыми танками, и понимал: война заканчивается. Впереди была Варшава, впереди был Берлин. И «Медведи» будут там первыми.