Первые три дня после её ухода из кабинета Потап даже не замечает, что Алисы нет рядом. У него сложная операция – резекция желудка пациенту с раком, потом консилиум, потом ещё одна операция, потом разбор полётов с главврачом, который недоволен расходом материалов, и Потап огрызается, хлопает дверью и идёт в ординаторскую пить кофе, даже не вспоминая о том, что его телефон молчит уже вторые сутки. Ему кажется, что Алиса просто обиделась из-за его дурацкой шутки и вернётся, как только остынет. Она всегда возвращалась – через день, через два, через неделю, с заплаканными глазами и дрожащими губами, а он обнимал её, трахал, обещал больше не шутить, и она снова становилась удобной, тихой, послушной. Он привык к этому ритуалу – она уходит, он не ищет, она возвращается сама, и так продолжается уже лет десять, с небольшими перерывами на Зину, Жанну и эпизодических ассистенток. Потап уверен, что и сейчас всё будет по-старому.

На четвёртый день он набирает её номер, чтобы сказать, что вечером придёт и они поговорят. В трубке раздаётся механическое: «Абонент временно недоступен». Он сбрасывает, перезванивает – та же запись, даже без гудков, будто номер заблокирован или отключён. Потап хмурится, пишет сообщение: «Лиса, ты чего трубку не берёшь?» – сообщение не доставляется, стоит одна галочка, потом и она исчезает, а вместо неё появляется восклицательный знак.

Он не понимает, что происходит – в их отношениях никогда не было блокировок, потому что Алиса терпела его исчезновения, его молчание, его грубость. Может, у неё проблемы с телефоном? Потап едет к ней домой, но дверь не открывают. Потап стоит на пороге, чувствуя, как внутри него разрастается холодная, липкая пустота, которую он не может объяснить. Он выходит на улицу, садится в машину и некоторое время просто сидит, глядя в лобовое стекло, на котором блестят капли мелкого дождя. Странно: даже запах Алисы уже выветрился, забит ароматом дешёвых духов и сигарет, как будто ее там и не было никогда.

Потап озадаченно чешет в затылке.

– Что это еще за выкрутасы?

Почему-то покалывает в основании шеи, и Потап тщетно пытается рассмотреть в зеркале заднего вида, что там впивается в кожу.

На пятый день он выкраивает полчаса, чтобы сходить в гинекологическое отделение. В регистратуре его встречает новая медсестра, которая не знает, кто он такой, и говорит, что Алиса Львовна уволилась неделю назад, написала заявление по собственному желанию, и они не знают, куда она перевелась. Потап чувствует, как внутри закипает злость – не на неё, на себя, потому что он пропустил момент, когда она решилась на этот шаг, когда собрала вещи и исчезла из его жизни, а он даже не заметил. Она просто исчезла, будто растворилась в воздухе, оставив только пустоту и недосказанность.

На шестой день он возвращается домой, открывает холодильник и видит банку с малиновым вареньем, которую она принесла в прошлый раз. Он не замечает, как в задумчивости съедает ее всю. Потап нюхает опустевшую банку – пахнет Алисой, её волосами, её кожей, её улыбкой. Он идёт в душ, чтобы смыть с себя этот запах, который преследует его везде.

В больнице он злой, сдержанный, почти не разговаривает с коллегами. Даже ассистентка Таня, которая работает с ним десять лет и привыкла к его перепадам настроения, обходит его стороной, когда видит эти серые, опустевшие глаза. На операциях он молчит, только команды подаёт – «зажим», «тампон», «клипсу», – и его голос звучит как металл, холодный и режущий. В ординаторскую заходит только за кофе, пьёт его стоя у окна, не садясь, не включая компьютер, не листая истории болезней. Интерн Костя, который пытается задать ему вопрос о швах, получает короткое: «Отстань», – и больше не подходит. Даже главврач, заметив его состояние, не лезет с разговорами, только хмурится и качает головой, но молчит, потому что знает: у Потапа бывают такие дни, и лучше его не трогать.

Зина чувствует его состояние с первого утра, как только пропала Алиса. Её нюх, не оборотнический, а женский, улавливает напряжение в каждом его жесте – в том, как он сжимает челюсть, как постукивает пальцами по столу, как его взгляд становится тяжёлым, почти невыносимым. Она не понимает, что случилось, но догадывается – Алиса не появляется уже несколько дней, и слухи по больнице ползут, будто та уволилась и уехала из города. Зина рада этому, рада, что её конкурентка исчезла, но виду не подаёт, наоборот, становится ласковее, заботливее, надеясь, что теперь Потап обратит внимание на неё, оценит её преданность, её терпение.

Она приносит ему кофе в ординаторскую – медовый раф, без сахара, как он любит. Ставит на стол, касается его плеча кончиками пальцев и мурлычет:

– Держи, Илюш. Ты сегодня какой-то хмурый.

– Не называй меня так, – бросает он, даже не глядя, и Зина сглатывает обиду, отходит, садится за свой стол и делает вид, что заполняет журналы.

На второй день она решает сменить тактику. Заходит в ординаторскую, когда он пьёт кофе, садится рядом, слишком близко, и начинает рассказывать какой-то анекдот про хирургов и патологоанатомов. Потап слушает молча, не улыбается, и когда она доходит до кульминации, он прерывает её:

– Зина, заткнись.

Она замолкает, краснеет, потом собирается с духом и шепчет:

– Ты из-за этой лисы своей? Ну ушла и ушла. Не ты первый, не ты последний.

Потап медленно поворачивается к ней, и его глаза становятся жёлтыми – всего на секунду, но Зина видит это и замирает, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

– Не смей её называть, – рычит он тихо. – Услышу ещё раз – вылетишь из больницы вместе с анекдотами.

Зина выбегает из ординаторской, чувствуя, как дрожат колени. Она не знает, что случилось с Потапом, но понимает: он на грани, и если она переступит черту, то будет поздно.

На третий день она держится в стороне, только издалека смотрит, как он ходит по коридору, как заходит в палаты к пациентам, как выходит на улицу и долго стоит, глядя в небо. Она решает, что ей нужно действовать осторожнее, не лезть на рожон, а ждать, когда он сам подойдёт. И она ждёт – день, два, три, терпеливо, как кошка у мышиной норки.

На седьмой день терпение Зины заканчивается. Она видит, как Потап выходит из операционной, снимает колпак и маску, и лицо у него такое, будто он спал неделю – бледное, с тёмными кругами под глазами, с запавшими щеками. Он даже не смотрит по сторонам, идёт в ординаторскую, падает в кресло и закрывает глаза, потирая переносицу. Зина подходит неслышно, ставит перед ним чашку кофе, на этот раз чёрного, крепкого, с двумя кусками сахара – его аварийный вариант, когда он совсем плох. Потап не пьёт, не шевелится. Она ждёт минуту, другую, потом решается – кладёт руку на его плечо и слегка массирует, ощущая, как мышцы напряжены, как камень.

– Илья Потапович, – зовёт она тихо, переходя на официальное обращение, надеясь, что это его успокоит. – Может, вам отдохнуть? Домой поехать? Я вызову такси.

– Не надо, – отвечает он, не открывая глаз.

Зина наклоняется ближе, её грудь касается его плеча, и она шепчет ему на ухо:

– Я знаю, что тебе нужно. Не только кофе.

Потап открывает глаза и смотрит на неё. Зина видит, что его зрачки расширены, а в глубине горит тот самый огонь, который она так любит. Она улыбается, облизывает губы и добавляет:

– Давай, Потап. Я никуда не денусь. Я всегда здесь.

Он резко поднимается, хватает её за запястье и тащит к шкафу, за которым хранятся старые карты и перевязочные материалы. Зина семенит следом, чувствуя, как от предвкушения у неё внутри всё переворачивается, становится влажно и горячо. Она ждала этого несколько дней, и её терпение наконец-то вознаграждено. Интерн Костя, который сидит за соседним столом, делает вид, что читает журнал, но краем глаза следит за ними, и Зина даже гордится этим – пусть видит, пусть завидует.

За шкафом Потап разворачивает её к стене, но не прижимает, а оставляет полшага расстояния, чтобы видеть её спину, её дрожащие руки, которые она упирает в штукатурку по его молчаливому приказу. Он не торопится – сегодня ему нужно не просто кончить, ему нужно почувствовать хоть что-то, кроме пустоты, и он хочет, чтобы она тоже чувствовала, чтобы мокла, чтобы просила.

– Не оборачивайся, – говорит он тихо, и в его голосе нет рыка, только странная, непривычная мягкость, от которой Зина вздрагивает и замирает.

Он проводит ладонями по её спине – от лопаток до поясницы, от поясницы до ягодиц, – и чувствует даже сквозь одежду, как под его пальцами её кожа покрывается мурашками. Зина выдыхает, и этот выдох получается прерывистым, почти стоном. Потап запускает руки под её халат, потом под блузку, находит застёжку бюстгальтера и расстёгивает её одним движением, оголяя грудь.

Он чувствует, как соски твердеют и упираются в его ладони. Зина стонет, откидывает голову назад, и её затылок касается его плеча. Он пользуется этим – наклоняется и целует её в шею, чуть ниже затылка, проводя языком по позвонкам.

– Тише, – шепчет он. – Не спеши.

– Потап… – выдыхает она, и в её голосе слышится мольба.

– Что – Потап? – он отстраняется, оставляя её кожу влажной и холодной без его дыхания. – Ты хотела меня?

– Да, – шепчет она. – Очень.

– Тогда покажи.

Он отодвигается на шаг, и Зина понимает – он ждёт, чтобы она сама продолжила. Она медленно, дрожащими пальцами, расстёгивает халат, потом блузку, снимает бюстгальтер и остаётся голой выше пояса, прижавшись грудью к холодной стене. Потап снова подходит, теперь уже ближе, и проводит рукой по её животу, спускаясь ниже, к поясу юбки.

– Дальше, – командует он, и она расстёгивает юбку, та падает на пол, и она остаётся в одних трусах – кружевных, белых, с бантиком.

Он гладит её ягодицы через ткань, сжимает, раздвигает, и Зина чувствует, как её трусы становятся влажными от одного только его прикосновения.

– Ты уже мокрая? – спрашивает он, и в его голосе слышится усмешка.

– Да, – шепчет она. – Очень.

– Покажи.

Он отстраняется, и Зина, не оборачиваясь, сама стягивает трусы, спускает их до колен, потом до щиколоток, и переступает через них, оставаясь совсем голой. Потап становится на колени у неё за спиной, раздвигает её ноги шире и видит, как её промежность блестит от сока.

– Умница, – говорит он и проводит пальцами по её складкам, собирая влагу, потом подносит пальцы к её губам. – Открой рот.

Она открывает, и он вкладывает пальцы ей в рот, она облизывает их, чувствуя свой собственный вкус, и от этого унижения и сладости внутри неё всё переворачивается. Потап вынимает пальцы, облизывает их сам и снова опускает руку между её ног.

– Сама, – говорит он. – Покажи, как ты себя трогаешь.

Зина закрывает глаза от стыда и возбуждения, потом медленно проводит рукой по животу, по лобку, находит клитор и начинает водить по нему круговыми движениями. Потап смотрит, не отрываясь, и его дыхание становится тяжелее. Он расстёгивает ширинку, достаёт член, уже твёрдый, набухший, и прижимается к ней сзади, упираясь головкой в её ягодицу.

– Хочешь? – спрашивает он.

– Да, – стонет она. – Да, Потап, войди.

– Попроси красиво.

– Пожалуйста, – шепчет она, и её голос срывается. – Пожалуйста, трахни меня. Я хочу тебя всего.

Он пристраивается у входа, проводит головкой по её влажным складкам, гладит клитор, дразнит, и Зина скулит, пытается податься назад, но он держит её за бедро и не даёт.

– Не торопись, – рычит он, но в этом рыке нет злости – только напряжение, которое вот-вот разорвёт его изнутри.

И когда она уже готова кричать от нетерпения, он входит – медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая её тугое, горячее нутро. Зина задерживает дыхание, закусывает губу, и когда он входит полностью, до самого основания, она выдыхает с таким облегчением, что у неё подкашиваются колени.

Потап замирает на несколько секунд, давая ей привыкнуть, потом начинает двигаться – плавно, глубоко, почти выходя и снова входя, и с каждым толчком её тело расслабляется, принимает его, становится мягче, податливее. Зина стонет, вцепляется в стену, пытается двигаться в такт, и он ускоряется, входит жёстче, и от этого ритма она начинает постанывать громче, забывая, что за шкафом сидит интерн и слышит каждый звук. Потап сжимает её грудь, оттягивает соски, и она кончает – быстро, громко, с криком, который разносится по всей ординаторской. Её тело содрогается, сжимает его член, и он продолжает двигаться, не сбавляя темпа.

Зина пытается повернуть голову, чтобы поцеловать его, но он уворачивается, не даёт ей прикоснуться губами. Зина чувствует, как внутри неё поднимается обида – он не смотрит на неё, не целует, даже не дышит в такт, просто вбивается в неё, как в тренажёр, используя её тело для разрядки.

– Потап, – зовёт она, и её голос срывается. – Поцелуй меня.

– Замолкни, – рычит он и ускоряется.

Зина закрывает глаза, пытается отключить мысли, представить, что он любит её, что он хочет именно её, а не ту, что сбежала. Потап продолжает двигаться, не сбавляя темпа, и она чувствует, как он всё ещё твёрдый, всё ещё не кончил.

– Давай, – шепчет она, – кончай в меня. Я хочу тебя всего.

Он чувствует её запах – приторный, дешёвый, с нотами ванили и мускуса, который она льёт на себя литрами. Он втягивает его ноздрями, и вдруг что-то происходит – его член внутри неё замирает, мышцы расслабляются, и он выходит, даже не кончив. Зина смотрит на него с недоумением, с обидой, пытается прижаться, но он отстраняется, застёгивает ширинку и отходит к окну, глядя на серое, мокрое небо.

– Ты чего? – шепчет она, поправляя юбку дрожащими руками. – Я ещё не…

– Молчи, – перебивает он, и в его голосе звучит такая глухая, такая далёкая усталость, что Зина замолкает, не узнавая его.

– Потап, – она подходит ближе, касается его плеча. – Что случилось? Ты какой-то…

– Я сказал – молчи, – рычит он, но не оборачивается.

И тогда он произносит то, что вырывается само собой, без его воли:

– Ты пахнешь иначе.

Зина замирает, и её лицо сначала бледнеет, потом заливается красным – обидой, унижением, злостью. Она понимает, что он сравнил её запах с чьим-то другим, с той, кого здесь нет, и это сравнение не в её пользу. Она не знает, чем пахнет Алиса – молоком, ромашкой, чем-то домашним, тёплым, – но знает, что её собственный запах, за который она платит тысячи в парфюмерных бутиках, для него оказался чужим, неприятным, недостаточным.

– Иначе? – переспрашивает она, и в её голосе слышны слёзы. – Я пахну иначе, чем твоя драгоценная Алиса? Которая сбежала от тебя, потому что ты козёл?

Потап медленно поворачивается, и Зина видит его глаза – не просто холодные, а пустые, безжизненные, как у человека, который смотрит и не видит.

– Убирайся, – говорит он тихо, но так, что по спине бегут мурашки.

– Потап…

– Убирайся, – повторяет он громче, и в его голосе прорезается рычание, от которого Зина вжимается в стену. – Пока я не вышвырнул тебя в окно.

Она вылетает из-за шкафа, натягивает трусы, поправляет халат и выбегает в коридор, не глядя на интерна, который сидит с каменным лицом и делает вид, что ничего не слышал. Она бежит в туалет, запирается в кабинке и плачет – от обиды, от унижения, от того, что она никогда не сможет стать для него той, кем была эта рыжая лиса, сбежавшая неизвестно куда, но оставившая свой запах в его носу навечно.

Потап стоит у шкафа, глядя на свои руки. Они дрожат – не от усталости, не от напряжения, а от того, что внутри него только что что-то щёлкнуло. Он вошёл в Зину, и её запах – приторный, искусственный, с нотами ванили и мускуса – ударил в ноздри, и вдруг на секунду ему показалось, что перед ним не Зина, а кто-то другой, что стена не холодная, а тёплая, что волосы пахнут не дешёвой химией, а ромашкой и мёдом. Он закрыл глаза и представил Алису – её круглые бёдра, её дрожащие руки, её сбитое дыхание, когда он входит. И в тот же миг тело перестало отзываться на Зину, потому что оно хотело не её. Оно хотело ту, которая ушла, которую он потерял, которую не удержал.

Он садится в кресло, берёт чашку с остывшим кофе и смотрит в стену. Интерн Костя через некоторое время откашливается и спрашивает:

– Илья Потапович, может, вы домой поедете? Я тут сам закончу.

Потап не отвечает, только сжимает челюсть. Костя вздыхает, собирает свои журналы и выходит, оставляя его одного. В пустой ординаторской тихо – только тикают часы на стене да гудит вентиляция. Потап закрывает глаза и чувствует, как внутри медведь скребётся, воет, требует того единственного запаха, который может успокоить его – запаха Алисы. Но Алисы нет. И Потап впервые за долгое время не знает, что делать с этой пустотой.

Он смотрит в стену, и перед глазами всплывает не Алиса, а совсем другое – холодная палата в детской больнице, куда его положили с переломом, когда ему было семь. Мать не пришла навестить его ни разу за две недели, только звонила раз в три дня и спрашивала, не балуется ли он. Отец приходил один раз, пьяный, ругался с врачом, а потом сел на край кровати и долго смотрел в окно, не говоря ни слова. Потап тогда протянул руку, чтобы вложить ее в отцовскую ладонь, а отец отшатнулся, как от чужого, и сказал: «Не ной. Мужчины не ноют».

Он запомнил это на всю жизнь – не ныть, не просить, не показывать, что тебе больно. Когда отец ушёл, а потом и вовсе исчез, оставив их с матерью без денег и без объяснений, Потап закусил губу до крови и не заплакал. Он решил тогда, что станет сильным, что никто больше не посмеет его бросить, что он сам будет бросать первым, чтобы не чувствовать этой пустоты под рёбрами. Он стал брать – женщин, власть, уважение, – и это помогало не думать о том, что внутри, глубоко, под слоями шрамов и цинизма, всё ещё живёт тот маленький мальчик, который боялся, что мать не заберёт его из больницы.

Он трахал Зину, Жанну, Катюху, сотни других, и каждый раз это был не только секс, но и попытка заглушить голос внутри, который шептал: «Ты никому не нужен. Тебя бросают». Алиса не бросала его – терпела, улыбалась, ждала, и он начал привыкать, начал верить, что она никуда не денется. И вот она ушла, как мать, как отец, как все, кого он пытался удержать своей грубостью и силой. Потап сжимает челюсть так, что сводит скулы, и чувствует, как в горле встаёт ком – тот самый, который он не позволял себе с семи лет. Он не заплачет, он не ныть, он не слабый. Но внутри медведь воет так тоскливо, что стены, кажется, начинают вибрировать.

Он идёт в операционную, надевает халат, берёт скальпель и делает разрез – ровный, чёткий, идеальный. Руки не дрожат, зрение не подводит, пациент не чувствует боли. Он режет, зашивает, клипсует, и на время операции забывает о том, что внутри него поселилась тоска, которую нельзя вырезать скальпелем и нельзя зашить узлами. Но после операции, когда он снимает перчатки и выбрасывает их в утилизатор, тоска возвращается, и он вспоминает её запах – не искусственный, не дешёвый, а настоящий, молочный, с нотками ромашки и мёда. Он зажмуривается и вдыхает так глубоко, что ребра начинают трещать, надеясь, что этот запах всё ещё витает где-то в коридорах больницы, но нет – только хлорка, дезинфекция, пот и страхи пациентов.

Вечером он едет домой, заказывает пиццу, ест в одиночестве, смотрит телевизор и не понимает, о чём говорят с экрана. Он ложится спать, и его подушка пахнет духами Зины – сладкими, приторными, чужими. Он переворачивает подушку на другую сторону, но запах всё равно остаётся, и он идёт в душ, смывает с себя этот запах, потом долго лежит на голой простыне, глядя в потолок, и чувствует, как внутри медведь тоскует, воет, царапает когтями рёбра, требуя того единственного запаха, который мог его успокоить – запаха Алисы. Шею жжет, и он вспоминает, как что-то впилось в нее тогда в машине, идет к зеркалу и долго рассматривает кожу, но ничего не находит, ни укуса, ни покраснения.

К утру он убеждает себя, что это к лучшему – она взрослая девочка, сама разберётся со своей беременностью, если она вообще была. Может, и правда ребёнок не его, вот и сбежала со стыда, когда он усомнился. Он думает так, и на секунду ему становится легче, будто он скинул с плеч тяжёлый мешок с камнями.

Он выпрямляется, допивает остывший кофе одним глотком и усмехается – своей же глупости, своей слабости, своему внезапному одиночеству, которое, как он надеется, пройдёт уже завтра. У него будут другие бабы. Тысячи других. Они все одинаковые – пахнут духами, требуют любви, мечтают о кольце и детях, а когда не получают, просто исчезают, растворяются, как Алиса. Ну и пусть. Он не будет её искать. Не будет звонить, не будет стоять под окнами, не будет унижаться. Он Потап, чёрт возьми, хирург от бога, и если она не оценила, то это её проблемы.

Он встаёт, натягивает пиджак, берёт телефон и уже на выходе из дома достаёт его, чтобы посмотреть, не написала ли она. Экран пуст – ни сообщений, ни звонков. Он сует телефон обратно в карман и идёт вон, громко хлопнув дверью. Но на парковке, когда он садится в свой джип, его палец замирает над кнопкой поиска контактов. С досадой швыряет телефон на соседнее сиденье и выруливает со стоянки, чувствуя, как внутри медведь скребётся и воет, но он затыкает его уши привычной формулой: «Сама виновата. Сама ушла. Сама и вернётся». И он почти верит в это. Почти.