Потап сидит в своём кабинете и смотрит на телефон, на котором открыт список всех женских консультаций и гинекологических отделений Санкт-Петербурга. Он обводит пальцем первую строчку, муниципальное учреждение, и набирает номер, и ему отвечает усталый женский голос.

– Женская консультация, слушаю.

Потап прокашливается, пытается придать голосу спокойствие, но он выходит хриплым, почти рычащим.

– Мне нужна Алиса Львовна Лисицына. Гинеколог.

– Лисицына? – женщина замолкает, шуршит бумагами. – Нет такой. Не работала, не работает. Вы куда звоните?

– В роддом номер девять, – Потап чувствует, как внутри всё сжимается. – А она могла устроиться к вам недавно?

– Могла, да не устроилась, – в голосе слышится усмешка. – У нас вакансий нет. Давно.

– А в другие отделения? В соседние…

– Молодой человек, я не справочная. Ищите сами.

Разговор обрывается. Потап смотрит на неё несколько секунд, потом швыряет на стол и трет переносицу. Внутри медведь начинает царапать рёбра – глухо, требовательно.

– Ладно, – шепчет он сам себе. – Ладно. Дальше.

Он берёт следующий номер – частная клиника на Петроградской, где Алиса когда-то хотела работать. Набирает, ждёт. На этот раз отвечает молодой администратор, голос вежливый, пластиковый.

– Добрый день, клиника «Авиценна», чем могу помочь?

– Здравствуйте, – Потап старается говорить ровно, но его пальцы барабанят по столу. – Подскажите, пожалуйста, у вас работает гинеколог Лисицына Алиса Львовна?

– Лисицына? – пауза, клавиши щёлкают. – Нет, такой нет. А кто её рекомендовал?

– Я её муж, – выдавливает Потап, и это слово обжигает горло. – Хочу записать жену на приём.

– Понятно. – администратор смягчается, но голос остаётся дежурным. – Вы не ошиблись клиникой? Может, она в другом филиале?

– Не знаю, – цедит Потап. – А вы можете проверить?

Потап долго слушает тишину в трубке, пока не возвращается администратор. Алиса здесь тоже не работает. Потап сжимает челюсть так, что сводит скулы, и смотрит на список. Десять клиник. Двадцать. Он обзвонит все, если понадобится. Он набирает третий номер – женская консультация на Василеостровской, где они когда-то вместе проходили практику. Длинные гудки, потом щелчок, и голос пожилой женщины, знакомый, почти родной – Вера Павловна, которая учила их заполнять карты.

– Консультация номер семь, добрый день.

– Вера Павловна? – Потап не узнаёт свой голос – он звучит глухо, почти жалко. – Это Илья Медведев, хирург из сорок пятой. Вы меня помните?

– Илья Потапович? – пауза, потом тёплое, удивлённое. – Конечно, помню. А чего звоните? Не случилось ли чего?

– Скажите, – Потап сглатывает, чувствует, как пересохло в горле. – Алиса Лисицына к вам не устраивалась? Ну, после декрета?

Тишина. Вера Павловна молчит так долго, что Потап начинает слышать, как кровь стучит в висках.

– Илья Потапович, – наконец говорит она, и в её голосе появляется осторожность. – Алиса Львовна не работала у нас.

Он откидывается в кресле, закрывает глаза, и внутри медведь воет – не рычит, а воет по-настоящему, протяжно, как собака на цепи. Потап трёт лицо руками, потом резко встаёт, подходит к окну. Он не сдастся. Он обзвонит всё, что можно, придумает легенду, унизится, соврёт, но найдёт. Он возвращается к столу, берёт телефон и набирает следующий номер.

– Детская поликлиника номер три, – отвечает звонкий голос. – Слушаю.

Потап сглатывает, собирается с мыслями.

– Здравствуйте, я отец новорождённого. Мальчик, родился двадцатого числа. Хочу узнать, не зарегистрирован ли мой ребёнок в вашей поликлинике? Мы переехали недавно, и…

– ФИО ребёнка? – перебивает администратор.

– Медведев, – Потап называет свою фамилию, не придумав ничего лучше. – Илья… Ильич.

– По какому адресу вы прописаны?

Потап замолкает. Он не знает адреса Алисы. Он не знает даже района.

– Мы временно не прописаны, – выдавливает он. – Живём у родственников.

– Тогда вам нужно обратиться в поликлинику по месту временного пребывания, – администратор говорит ровно, но в голосе проскальзывает усталость. – Без адреса я не могу проверить.

– А если я назову имя матери? – Потап чувствует, как в голосе проскальзывают отчаянные нотки. – Лисицына Алиса Львовна.

– Молодой человек, мы не ищем детей по фамилии матери. Дайте мне адрес, или я вынуждена прервать разговор.

– Пожалуйста, – Потап сжимает трубку, чувствует, как пот заливает пальцы. – Это очень важно. Мой ребёнок может быть болен, мне нужно…

– Вы сказали, он родился двадцатого? – администратор смягчается, но ненадолго. – Свидетельство о рождении уже получили? Тогда обратитесь в паспортный стол. Удачи.

Потап сидит, глядя на телефон, и чувствует, как внутри медведь затихает, съёживается, и это ещё страшнее, чем вой. Он не знает, куда звонить дальше. Он перебирает список – ещё десять клиник, двадцать, – но внутри уже пульсирует отчаяние: она ушла. Она не оставила следов. Он никогда её не найдёт.

Потап отбрасывает телефон, встаёт и начинает ходить по кабинету – от стены к стене, от стены к стене, – и его ботинки гулко стучат по линолеуму. Везде одно и то же – вежливое «нет», иногда раздражённое «мы не разглашаем информацию», иногда удивлённое «а кто её ищет?».

Проходит неделя, вторая. Потап работает как автомат – операции, обходы, консилиумы. Он почти не разговаривает с коллегами, игнорирует Зину, которая продолжает подлизываться, и даже Жанна получает от ворот поворот. Он ездит домой, засыпает в пустой постели, и ему снятся медовые глаза ребёнка. Утром он просыпается и снова идёт на работу, потому что если остановится, то сойдёт с ума.

***

Зина чувствует его слабину. Она видит, что Потап стал рассеянным, реже огрызается, пропадает в кабинете с закрытой дверью и даже не смотрит в её сторону, когда она проходит мимо с кофе. Раньше он хотя бы огрызался, бросал короткое «отвали», а теперь просто не замечает – как будто её не существует вовсе. Это бесит Зину сильнее, чем его грубость, потому что равнодушие она не умеет побеждать. Она привыкла добиваться своего через скандалы, слёзы, требования, но против пустоты её оружие не работает. Она решает действовать иначе: не ждать, пока он заметит, а ворваться в его жизнь с ноги, захватить территорию, заявить права. В её голове уже созрел план: она переедет к нему, будет готовить, стирать, ублажать, и он поймёт, что без неё ему не выжить. Зина не думает о том, что Потап может сопротивляться. Она вообще не привыкла думать о чужих желаниях.

Однажды вечером, когда Потап возвращается домой уставший после двенадцатичасовой смены и новых безуспешных звонков в клиники, его встречает у подъезда Зина. Она стоит, прислонившись к стене. Рядом с ней – два чемодана.

– Илья, – говорит она, преграждая ему путь, – мы должны поговорить.

– Не сейчас, – он обходит её, но она хватает его за рукав.

– Я буду здесь жить, – заявляет Зина, и её голос звучит так, будто она решает, куда поставить новый диван.

– С ума сошла? – он даже не повышает голос, потому что шок перекрывает ярость.

– Я всё решила, – Зина подхватывает чемоданы и, не дожидаясь приглашения, идёт к подъездной двери. – Ты один, я одна. Самое время. Не бойся, я тебя не стесню.

Потап не двигается. Он выдыхает, трёт переносицу, и внутри него медведь начинает рычать – от злости, от бессилия, от того, что бабы лезут в его жизнь, когда он меньше всего этого хочет.

– Зина, – говорит он, и его голос становится тихим, почти ласковым – тот самый тон, который у него появляется перед тем, как он взрывается. – Ты сейчас развернёшься и уйдёшь. По-хорошему.

– А по-плохому? – она не оборачивается, идёт вперёд, гремя колёсами чемоданов по плитке.

– По-плохому я вызову полицию и скажу, что ты проникла в чужое жильё.

– Не посмеешь, – усмехается Зина, но в её голосе уже нет уверенности.

Она останавливается у его двери, ждёт, что он откроет. Потап не открывает. Он загораживает проход и смотрит на неё сверху вниз, и она чувствует себя маленькой, нелепой, с этими чемоданами и дурацкой надеждой, что он её пустит.

– Зина, – он наклоняется к её лицу, и она видит в его глазах не злость, а усталость – такую глубокую, что ей становится страшно. – Ты мне никто. Слышишь? Никто. Я купил тебе шубу, я трахал тебя, я перевёл в удобную смену. Мы квиты. Я не хочу тебя видеть на своем пороге.

Она замирает. Её губы дрожат, глаза наполняются слезами – настоящими, не наигранными.

– Ты не можешь так со мной, – шепчет она. – Я же тебя… я же…

– Что? – он сжимает кулаки, и его голос становится громче. – Ты меня любишь? Не смеши. Ты хочешь, чтобы я тебя обеспечивал. Ты хочешь кольцо, квартиру, статус. А я хочу, чтобы ты ушла.

– Я не уйду, – в её голосе появляются истерические нотки. – Ты меня обесчестил! Всё отделение знает, что мы спали вместе!

– И что? – Потап усмехается, и эта усмешка ледяная. – Ты думаешь, мне есть дело до того, что думают эти клуши? Уходи, пока я не вышвырнул тебя вместе с твоим чемоданом.

Она пятится, но потом вдруг орёт на весь двор:

– Помогите! Маньяк! Он меня чуть не убил!

Потап не двигается, только смотрит на неё с презрением.

– Кричи громче, – говорит он спокойно. – Пусть все видят, какая ты.

Зина кричит ещё несколько минут, но никто не выходит, никто не вызывает полицию. Потап стоит, сложив руки на груди, и ждёт. Она сдаётся первой.

– Ты ещё пожалеешь! – кричит она, когда двери за ним закрываются.

***

На следующий день Потап приходит на работу раньше обычного. Он не спал всю ночь, ворочался, представлял, как найдет Алису. В раздевалке он переодевается в свежий халат, завязывает пояс и идёт в ординаторскую, даже не взглянув на пост, где обычно дежурит Зина. Он не хочет её видеть. Не хочет вспоминать её крики на лестнице, её безумные глаза со слезами.

В ординаторской пусто. Только Костя сидит, уткнувшись в журнал, и, когда Потап заходит, подскакивает, как ужаленный.

– Илья Потапович, я уже приготовил истории болезней, анализы на столе, и ещё… – тараторит он, но Потап отмахивается.

– Потом. Кофе сделай лучше.

Костя исчезает, и Потап остаётся один. Он садится за стол, открывает ноутбук, но вместо работы смотрит на список клиник, который так и лежит на столе – с зачёркнутыми адресами. Он почти всех обзвонил. Никто не видел Алису. Никто не знает, где она. Его пальцы барабанят по столу, и он чувствует, как внутри поднимается знакомая, глухая злость – на себя, на свою беспомощность, на эту женщину, которая умела исчезать так, что даже запаха не осталось.

В дверь стучат. Потап поднимает голову, видит Катюху – и та смотрит на него растерянно, даже испуганно.

– Илья Потапович, – говорит она тихо, оглядываясь по сторонам. – Там такое… Зина написала донос. Главврачу. Я видела бумагу у него на столе, когда заходила за подписями.

Потап замирает.

– Что за донос?

– Про Алису Львовну, – Катюха мнёт край халата.

Потап медленно опускает кружку. Он смотрит на Катюху, но не видит её – перед глазами только Зина, её перекошенное лицо, её крик: «Ты пожалеешь!»

– Донос у главврача? – переспрашивает он, и в голосе появляется металл.

– Да, на столе лежит. Секретарша сказала, он ещё не читал, только принесли утром.

Потап встаёт, и стул с грохотом отлетает назад.

– Спасибо, Катя, – говорит он и выходит из ординаторской, даже не взглянув на Костю, который возвращается с кофе и застывает с открытым ртом.

Он идёт к лифту, но потом решает подняться пешком – ему нужно время, чтобы успокоиться, чтобы не влететь в кабинет главврача с рыком. Он считает ступеньки, сжимает кулаки, и на втором лестничном пролете его нагоняет Жанна.

– Потап, ты чего такой? – она хватает его за рукав.

– Не сейчас, – он вырывается, не глядя.

– Зина?

– Я сказал – не сейчас.

Он оставляет её на площадке и идёт дальше, чеканя шаг, и в его голове пульсирует одна мысль: «Успеть. Уничтожить. Не дать ей испортить жизнь Алисе».

В приёмной главврача тихо. Секретарша, пожилая женщина с вечно сонным лицом, дремлет за столом. Потап проходит, не здороваясь, – она даже не вздрагивает. Он заглядывает в кабинет: главврача нет, только папки на столе, телефон, и прямо в центре, на видном месте – лист бумаги со знакомым почерком.

Потап заходит, закрывает за собой дверь и подходит к столу. Он смотрит на бумагу, и его глаза желтеют. В доносе – крупные буквы, казённый язык, но за ними он видит лицо Зины, её злость, её желание отомстить. Он читает: «...угроза здоровью новорождённого...» – и внутри него медведь поднимается на задние лапы, готовый рвать.

Он берёт лист и, не читая больше, складывает его пополам, потом ещё раз, потом ещё – до тех пор, пока не остаётся маленький плотный квадрат. Он суёт его в карман халата, выходит в приёмную и, не глядя на секретаршу, идёт в туалет.

В кабинке он достаёт бумагу, смотрит на неё и медленно, методично начинает рвать на мелкие кусочки. Клочки падают в унитаз, кружатся в воде, и он спускает воду, наблюдая, как они исчезают – вместе с доносом, с угрозой, с надеждой Зины его шантажировать. Он смывает второй раз, третий – до тех пор, пока в воде не остаётся ничего. Потом моет руки, смотрит на себя в зеркало, и в отражении видит не хирурга, не заведующего, не альфа-самца, а человека, который только что уничтожил улики – впервые в жизни, ради женщины, которая его не слышит и, может быть, уже никогда не услышит.

Он возвращается в ординаторскую, садится за стол, и через пять минут его вызывает главврач.

Кабинет главврача пахнет кожей и старыми книгами. Геннадий Аркадьевич сидит в кресле, сложив руки на груди, и его глаза – цепкие, усталые – смотрят на Потапа с подозрением.

– Илья Потапович, – говорит он, не приглашая сесть. – У меня был неприятный документ на столе утром. Теперь его нет. Вы ничего не знаете?

Потап не моргает. Он стоит перед столом, прямой, как шомпол, и его голос звучит ровно, спокойно, без тени волнения.

– Какой документ?

Главврач смотрит на него долгим взглядом, и Потап чувствует, как внутри медведь напрягается, готовый к прыжку.

– Я знаю, что ты уничтожил его, – наконец говорит Геннадий Аркадьевич, и в его голосе появляется усталость. – И знаю, что это Зина написала. Но у меня нет доказательств.

– Потому что это ложь, – Потап даже не отрицает.

– А почему она врёт?

– Потому что я отказал ей в повышении. Она обиделась. И решила отомстить через Алису.

Главврач вздыхает, снимает очки и трет переносицу.

– Слушай, Илья, – он смотрит на Потапа почти отечески. – Я не знаю, что у тебя там с этой Лисицыной. Но если Зина напишет ещё один донос – я буду вынужден провести проверку. У нас не театр абсурда.

– Она не напишет, – отвечает Потап, и в его голосе звучит уверенность. – Я поговорю с ней.

– Поговори, – главврач смотрит на часы. – Свободен.

Потап выходит в коридор, и только там, когда дверь за ним закрывается, он чувствует, как дрожат колени. Он впервые в жизни солгал начальнику, впервые в жизни уничтожил документ. Он идёт к своему отделению, и внутри него что-то меняется – не как щелчок выключателя, а как медленный, неумолимый сдвиг тектонической плиты.

Он не знает, что теперь будет. Не знает, простит ли Алиса. Не знает, увидит ли сына. Но знает одно: он стал тем, кем никогда не был – человеком, который готов рискнуть всем ради того, чего нет. И это странное, почти болезненное чувство наполняет его пустоту чем-то новым, незнакомым, похожим на надежду.