Первые две недели после переезда Алиса живёт как во сне – встаёт, пьёт чай без сахара, потому что тошнит от одного его запаха, смотрит в окно на двор своего детства, где дети играют в песочнице, а их мамы болтают на лавочке. Она устраивается в частную женскую консультацию, где никто не знает её прошлого. Заведующая, пожилая женщина с цепкими глазами и руками, пахнущими йодом, берёт её без собеседования – прочитала рекомендацию ее бывшей заведующей. Алиса снова принимает пациенток, выписывает рецепты, улыбается другим женщинам и чувствует, как внутри неё растёт не только ребёнок, но и глухая, ноющая пустота, которую не заполнить ни работой, ни новыми знакомыми, ни даже мамиными пирожками, которые она печет каждые выходные.

Первые два месяца Алиса запрещает себе думать о Потапе. Она повторяет как мантру: «Я сама выбрала этот путь, сама ушла, сама виновата, что надеялась». Она не плачет по ночам, не листает его страницы в соцсетях – их нет, он никогда не вёл соцсети, говорил, что это для слабаков, которым нужно чужое одобрение, – и это особенно больно, потому что она не может даже украдкой посмотреть на его фотографию, представить, как он улыбается, как пьёт кофе, как наклоняется над операционным столом. Она помнит его голос – низкий, хрипловатый, с вечной усмешкой, – и иногда ей кажется, что он зовёт её из коридора, и она вздрагивает, открывает двери кабинета, но там только чужие люди, только серая стена и автомат с водой.

На третьем месяце живот становится заметным, и Алиса переходит на свободные платья – летящие, с завышенной талией, под которыми можно спрятать округлившийся низ. Коллеги не спрашивают, где отец ребёнка, только одна медсестра, Настя, молодая и любопытная, однажды вечером, когда они остались вдвоём, осторожно интересуется:

– Алиса Львовна, а вы одна будете рожать? Или муж приедет?

– Одна, – отвечает Алиса, не поднимая глаз. – Нет у меня мужа.

Настя понимающе кивает и больше не спрашивает, но Алиса чувствует её жалость – липкую, неловкую, как мокрый платок, приставший к лицу. Она ненавидит эту жалость, ненавидит себя за то, что её достойна, и ненавидит Потапа за то, что он не пришёл, не позвонил, не написал. А он не звонит. Месяц, два, три – тишина, и Алиса начинает верить, что он забыл о ней, что она никогда не значила для него больше, чем Зина или Жанна, что он уже трахает кого-то нового, даже не вспоминая, как она уходила из его кабинета, сжимая кулаки, чтобы не разрыдаться.

На четвёртом месяце она записывается на курсы для будущих мам – не потому, что верит в пользу дыхательной гимнастики или партнёрских родов, а потому, что после работы дома сидеть невыносимо, стены давят, и хочется хотя бы на пару часов в неделю чувствовать себя нормальной, как все эти женщины с круглыми животами и сияющими глазами, которые приходят в обнимку с мужьями, держатся за руки и обсуждают имена для мальчиков и девочек. В группе девять человек, и все они, кроме неё, замужем, кроме неё, ждут мужа в родзал, кроме неё, уверены, что их мужья будут резать пуповину и держать на руках новорождённых. Алиса сидит в углу, слушает инструктора – моложавую женщину с мягким голосом, – смотрит на презентацию о трёх периодах родов и чувствует, как внутри неё разрастается обида – на себя, на Потапа, на эту жизнь, в которой она снова осталась одна, хотя так старалась быть удобной, чтобы её не бросили.

На пятом занятии, во время перерыва, к ней подсаживается женщина по имени Света – весёлая, громкая, с короткой стрижкой и огромным животом, который, кажется, вот-вот лопнет. Она протягивает Алисе печенье и спрашивает:

– Ты чего всё молчишь? Домашние тираны заедают?

– Нет, – усмехается Алиса. – Просто... не с кем говорить.

– А отец? – Света кивает на живот. – Он в курсе?

– В курсе, – Алиса чувствует, как к горлу подкатывает ком. – Но ему всё равно.

Света смотрит на неё долгим взглядом, потом вздыхает и говорит то, от чего Алиса морщится:

– Ты бежишь, потому что боишься, что он тебя бросит. А ты попробуй не бежать. Останься на месте. Пусть он бегает за тобой.

– Он не побежит, – отвечает Алиса, и в её голосе столько горечи, что Света замолкает и больше не задаёт вопросов.

Алиса не слушает её совета – не потому, что не хочет, а потому, что уже слишком поздно. Она уже сбежала, уже уволилась, уже заблокировала его номер, и назад дороги нет, даже если бы она хотела вернуться. А она хочет – каждую ночь, когда лежит в пустой постели, гладит живот и чувствует, как ребёнок толкается изнутри, напоминая, что она не одна, но и напоминая о том, кто подарил ей эту жизнь. Она хочет набрать его номер, который она знает наизусть, потому что выучила за годы их отношений, – но пальцы не слушаются, а когда всё-таки набирают, она сбрасывает, не дожидаясь гудков.

На шестом месяце тоска становится невыносимой. Алиса остаётся после работы, сидит в пустом кабинете и украдкой звонит старым коллегам – не тем, кто работал в её женской консультации, а тем, кто видел Потапа каждый день. Она придумывает безобидные предлоги: уточнить про форму отчётов, спросить, не осталось ли у них её медицинской литературы, поинтересоваться, как там дела у общей знакомой. И когда Татьяна отвечает, она небрежно, между делом, спрашивает:

– А Илья Потапович как? Всё так же оперирует?

И Татьяна ей отвечает – коротко, равнодушно, иногда с лёгкой усмешкой: «Да всё нормально. Работает. С Зиной своей, говорят, помирился. Или нет? Кто ж их разберёт». Алиса кладёт трубку, и внутри неё всё переворачивается – от ревности, от злости, от бессилия. Она узнаёт, что Потап живёт своей обычной жизнью: оперирует, трахает Зину, ходит по выходным на теннис с Костей, пьёт кофе в ординаторской, не ведёт соцсетей и даже не пытается её найти. Она для него – пустое место, ошибка, которую можно забыть. И с каждым таким звонком она чувствует, как внутри неё умирает последняя надежда – та самая, на которой она держалась все эти месяцы.

Восьмой месяц. Живот уже такой большой, что Алиса с трудом наклоняется завязать шнурки. Ребёнок шевелится постоянно, особенно по ночам, и она лежит без сна, гладит твёрдый шар и шепчет: «Ты будешь у меня самый любимый. Я тебя никому не отдам». Она начинает собирать сумку в роддом – выбирает пелёнки, распашонки, памперсы, маленькие носочки с мишками, и эти приготовления почему-то успокаивают её, отвлекают от тянущей боли в груди, которая не проходит уже несколько месяцев. Мама каждый день спрашивает о самочувствии, предлагает приехать с ней вместе в роддом и помочь, но Алиса отказывается – ей нужно самой, нужно доказать себе, что она справится, что она не нуждается в нём, что она сильная.

Она решает рожать там, где работала раньше – не потому, что там лучшие врачи, а потому, что доверяет бывшим коллегам, знает их привычки, их сильные и слабые стороны. Она договаривается с заведующей, и та обещает лучшую палату и врача, которому Алиса верит. Она не думает о том, что Потап может случайно зайти в отделение – вероятность встречи минимальна. Она даже рада этому – не хочет, чтобы он видел её в таком состоянии: опухшую, неуклюжую, с растяжками на боках, которые появляются, несмотря на все кремы и масла.

И вот Алиса чувствует первые схватки – слабые, нерегулярные, похожие на тянущую боль внизу живота. Она вызывает такси, берёт сумку, документы и едет в роддом. В приёмном покое её встречает знакомая медсестра, улыбается, говорит:

– Ну что, Львовна, наконец-то и ты в нашем отделении.

Алиса улыбается в ответ, но улыбка выходит кривой – она боится: боится боли, боится неизвестности, боится, что ребёнок родится больным или слабым, или что она не справится.

Схватки усиливаются к вечеру, становятся чаще, больнее, и Алиса просит обезболивание. Ей ставят капельницу, и на время становится легче, но потом боль возвращается, накрывает волной, выбивает дыхание. Она лежит на кушетке, сжимает край простыни и смотрит в окно, где уже зажглись фонари, и думает о Потапе – о том, где он сейчас, что делает, помнит ли о ней, знает ли, что его ребёнок вот-вот появится на свет. Ей кажется, что если бы он был рядом, она не боялась бы так сильно, что его рука, тяжёлая и тёплая, могла бы выдержать эту боль, разделить её, превратить в нечто иное. Но его нет, и Алиса стискивает зубы и терпит, считает схватки, дышит по методике, которую учила на курсах, и чувствует, как внутри неё нарастает что-то огромное, невыносимое, что вот-вот разорвёт её на части.

К утру роды застопорились – схватки есть, а раскрытие не идёт, ребёнок не опускается, и врач, пожилой акушер с усталыми глазами, говорит Алисе:

– Нужно кесарево. Плод крупный, сама не родишь.

Алиса подписывает согласие, и её везут в операционную, где всё стерильно, бело и пахнет формалином, как в анатомичке на первом курсе. Она смотрит на лампы, на инструменты, на лица медсестёр в масках, и чувствует укол в позвоночник – и тело ниже пояса становится чужим, нечувствительным, будто она распалась на две половины: верхняя думает, боится, молится, а нижняя живёт своей жизнью, не спрашивая разрешения.

Она не видит, как разрезают, не чувствует, как достают ребёнка, но слышит крик – громкий, требовательный, такой сильный, что у неё слёзы текут по щекам, заливая маску, капая на простыню. Ей показывают малыша – красного, сморщенного, с кулачками, сжатыми так сильно, будто он уже готов драться за своё место в этом мире. Алиса смотрит на его маленькое лицо, на пухлые щёки, на тёмный пушок на голове и чувствует, как внутри неё разливается тепло, которое не сравнить ни с чем – ни с оргазмом, ни с любовью к мужчине, ни с мамиными объятиями. Она плачет, шепчет:

– Здравствуй, малыш, – и проваливается в темноту.

В палате она приходит в себя через несколько часов, чувствуя тупую боль внизу живота и странную лёгкость, будто из неё извлекли не только ребёнка, но и всю ту тяжесть, которую она носила последние девять месяцев – и физическую, и душевную. Рядом в прозрачной кроватке лежит её сын, сопит, шевелит пальчиками, и Алиса протягивает руку, касается его ладошки – крошечной, с острыми ноготками, и чувствует, как его пальцы сжимают её указательный палец. Она плачет снова – от счастья, от облегчения, от странной, пугающей любви, которая накрывает её с головой, не оставляя места ни для страха, ни для обиды, ни даже для воспоминаний о Потапе.

Она смотрит на сына и думает о том, что он похож на отца – тот же разрез глаз, те же тёмные ресницы, та же линия подбородка. И внутри неё, где-то глубоко, под слоями усталости и радости, шевелится надежда – глупая, нелогичная, но живучая, как сорняк на асфальте. «Может быть, он узнает, – думает она. – Может быть, он приедет, увидит его и захочет остаться». Она прогоняет эту мысль, потому что знает – не приедет. Он не звонил девять месяцев, не искал, не спрашивал. Он забыл о ней, и ей нужно забыть о нём, хотя бы ради этого маленького, который сейчас спит, прижимаясь к её пальцу, как к единственной опоре в этом огромном, холодном мире.

Алиса закрывает глаза, чувствуя, как усталость разливается по телу, как боль в швах отступает под действием лекарств, как сознание медленно уплывает в тёплую, вязкую темноту. Она уже почти засыпает, когда дверь палаты тихо открывается, и входит ночная медсестра – молоденькая, с круглым лицом и испуганными глазами.

– Алиса Львовна, – шепчет она, – вы не спите?

– Что случилось? – Алиса открывает глаза, и сердце её на секунду замирает – вдруг с ребёнком что-то не так.

– Да нет, всё нормально, – медсестра мнёт край халата. – Тут приходили. Мужчина какой-то. Большой, плечистый, глаза жёлтые почти. Спрашивал про вас, просил пустить в палату. Но в роддом после девяти вечера нельзя, мы не пустили. Он поругался и ушёл. Сказал, завтра вернётся. Вы знаете, кто это?

Алиса смотрит на неё, и внутри всё обрывается – этот запах, эти глаза, эта наглость врываться без спроса. Она знает, кто это. Но вслух говорит спокойно, даже равнодушно:

– Наверное, ошиблись палатой. У меня никого нет.

Медсестра кивает, извиняется и выходит, а Алиса остаётся лежать в полутьме, глядя на спящего сына, и чувствует, как её сердце колотится где-то в горле. «Он пришёл, – пульсирует в висках. – Он пришёл». Она не знает, радоваться этому или бояться, но внутри, там, где жила надежда, снова затеплился огонёк, который она не сможет погасить, даже если очень захочет. Она закрывает глаза и проваливается в сон, а снится ей почему-то малина – крупная, сочная, рассыпанная по белому снегу, и медведь, который идёт к ней по ягодам, не разбирая дороги.