Путь до последнего Хранилища оказался длиннее, чем я ожидал. Лес постепенно начал густеть, превращаясь в непролазную чащу, земля становилась неровной и трудной для дороги. Мы двигались медленно. Я не хотел гнать лошадь через эти завалы, да и рана в боку всё чаще напоминала о себе резкими вспышками.

Я старался не показывать слабости: держал спину прямо и говорил мало. Но узы выдавали — Эвелин всё равно всё замечала. Её внимание было настороженным. Она превратилась в тень, следившую за каждым моим вздохом в ожидании момента, когда силы иссякнут. Это раздражало и одновременно давало странное чувство опоры, в котором я раньше не нуждался.

Дни постепенно сливались друг с другом в серую полосу. Мы останавливались только в полной темноте, когда лощадь отказывалась идти вперёд на этой жуткой территории. Короткий отдых у крошечного костра, несколько часов сна — и возобновление движения. Разговоров почти не было. После последнего боя любые слова казались лишними и мелочными. Отряд исчез, и скорбь от отсутствия Рэйгара и Селены шла рядом с нами неотступным спутником.

Я ловил себя на том, что то и дело бросаю на Эвелин косые взгляды, пытаясь найти в её облике хоть какой-то изъян. Мы прошли через адское месиво, где демоны и Одержимые рвали плоть и дробили кости моих товарищей, но она вышла из этой бойни невредимой. На её одежде не было ни одного нового разрыва, на коже — ни единой царапины. В моей голове раз за разом прокручивалось сражение: твари бросались на Жнецов, ослеплённые яростью, но Эвелин они обтекали, словно она была не живым человеком, а частью самого леса. Они не пытались её убить. Они тянулись к ней, но в их движениях не было того смертоносного голода, который я привык видеть за годы службы. Это осознание ворочалось во мне холодным комом, переплетаясь с болью в боку, но я гнал эти мысли прочь. Признать правду означало бы разрушить ту хрупкую тишину, удерживающую нас на плаву.

Когда Эвелин сказала, что мы почти на месте, солнце уже начинало опускаться за горизонт, окрашивая небо в тревожный багровый цвет. Местность вокруг изменилась: деревья здесь были древними, огромными, и их ветви переплетались так плотно, будто десятилетиями хранили чью-то тайну.

— Здесь, — сказала она тихо.

Обычный серый камень, трава, заросли... и небольшое строение, похожее на древний Храм. Вокруг входа росли цветы. Их было неожиданно много для такого сурового места — белые, жёлтые, бледно-фиолетовые лепестки дрожали на ветру. Они обвивали светлые каменные стены, возвращая землю к тихой, довоенной жизни. Это выглядело чересчур мирно на фоне пройденного пекла.

Кобыла остановилась у самой черты цветов, шумно втянув ноздрями сладкий аромат. Она больше не дрожала, но её ноги заметно подкашивались от усталости. Я чувствовал, как её сердце загнанно бьется о мои голени. Она вынесла нас обоих, но сейчас была готова рухнуть прямо в эти лепестки. Мы спешились.

Печати. Я увидел их сразу. Старые символы — линии, круги, сложные переплетения знаков, которые должны оберегать это место от чужаков.

Эвелин медленно подошла ближе к зданию. Дверь была каменной, огромной. И целой. Я ожидал увидеть те же рваные трещины, что и в предыдущих Хранилищах, следы грубого взлома или выжженные мародерами знаки. Но их не было. Магия всё ещё держалась. Она была слабой, выцветшей от времени, но целой. Сеть заклинаний окутывала это место, а значит, заражённые твари сюда не сунутся.

Прежде чем последовать за Ведьмой, я ослабил подпругу. Кобыла благодарно ткнулась лбом в мой доспех, и я оставил её пастись на этой странной, живой траве — здесь, под защитой печатей, ей наконец за много дней не грозили клыки из мрака.

Я посмотрел на Эвелин. На её лице отразилось некое подобие благоговения.

— Их не трогали, — констатировал я.

Она медленно кивнула, не отрывая взгляда от символов.

— Похоже на то. Ни люди, ни демоны не смогли переступить порог.

Мы замерли перед дверью в непроницаемой тишине. После всего, что мы видели по пути, это место казалось невозможным... Оазис знаний, застывший во времени.

Я осторожно протянул руку и коснулся холодного камня. Магия ведьм отозвалась колючей вибрацией, от которой по коже пробежал холодок. Пустота внутри меня глухо заворчала, чувствуя чужеродное присутствие.

— Ты можешь открыть?

Эвелин шагнула ближе, её пальцы с трепетом прошлись по вырезанным линиям. Я наблюдал за ней, за тем, как она изучает символы — так читают письмо из далекого прошлого, адресованное лично тебе.

— Да, — выдохнула она, и в этом слове было столько облегчения, что я невольно расслабил плечи. — Это истинная защита ведьм. Она ждала.

Эвелин закрыла глаза, прошептала несколько слов, и символы на камне отозвались. Они начали медленно зажигаться, впитывая её голос. Древняя Печать узнала свою хозяйку и нехотя отступила. Каменная дверь, весившая, должно быть, несколько тонн, сдвинулась с рокотом, открывая зев входа.

В помещении было удивительно светло: лучи солнца пробивались через витражные окна. Я первым перешагнул порог, и сразу стало ясно: это место не имело ничего общего с теми склепами, что мы видели раньше: полки стояли идеально ровно, не тронутые гнилью или топорами мародёров; книги в кожаных и тканевых переплётах покоились на своих местах, выстроившись стройными рядами; свитки, перетянутые бечевой, аккуратно лежали в деревянных ящиках; на массивных столах застыли инструменты, чернильницы и перья. Казалось, кто-то оставил их всего пару часов назад, просто выйдя за водой.

Толстый слой пыли лежал на всех поверхностях, но он был ровным, бархатистым, без единого следа. Никто не входил сюда десятилетиями. Никто не осквернил этот покой.

Я медленно прошёл вглубь, стараясь, чтобы гулкие шаги не так сильно резали эту священное спокойствие. Увиденное казалось галлюцинацией, порождённой лихорадкой.

— Они сохраняли всё... — голос Эвелин за моей спиной дрогнул.

Я остановился у длинного дубового стола в центре зала. На нём лежали самые крупные книги — толстые переплёты, старые и потемневшие от времени. Я провёл пальцами по корешку одной из них. Пыль взметнулась крошечным облаком и защекотала ноздри. Но книга не рассыпалась. Она осталась весомой и реальной.

Я ещё раз огляделся, прислушиваясь к своим ощущениям. Здесь было тихо. Но это не была мёртвая тишина поля боя, где больше некому кричать. Это был уют дома, защищённого от бури надёжными стенами. Это место каким-то чудом проскользнуло сквозь сито времени, проигнорировав войны, демонов и упадок.

Я не знал, какая магия способна на такое. Но у меня в груди шевельнулось забытое чувство — предчувствие того, что смерти моих братьев и сестры были не просто платой за время. Мы действительно нашли то, ради чего стоило дойти до конца.

Мы разошлись по залу. Пальцы Эвелин скользили по переплётам книг, она вытаскивала одну за другой, открывала, быстро просматривала страницы и забирала, если находила что-то интересное. Иногда она задерживалась дольше, склоняясь над текстом, и я слышал, как она тихо бормочет себе под нос, разбирая старые символы. Для неё эти знания были миром, который она когда-то знала.

Я направился к дальнему стеллажу, где стояли более тяжёлые тома. Я открывал их один за другим, перелистывал страницы, пробегал глазами по строкам, пытаясь найти хоть какие-то упоминания о Пустоте. Большинство текстов было написано языком ведьм, который я понимал лишь частично. Но иногда попадались знакомые слова: границы миров, сущности, магия. Я продолжал искать, хотя чувствовал, как силы медленно покидают тело.

Я старался не обращать на это внимания, но постепенно боль становилась глубже и горячее. Я наклонился над очередной книгой, но строки начали расплываться перед глазами. Я тихо выдохнул и оперся плечом о стену. Сделав глубокий, медленный вдох, я заставил марево перед глазами отступить и снова опустил взгляд на страницы, пахнущие пылью и старым пергаментом. Через несколько секунд я понял, что читаю одну и ту же строку уже в третий раз, а смысл слов ускользает.

Я закрыл том и некоторое время просто стоял, пока мир не перестал вращаться. Потом всё-таки пошёл к Эвелин выяснить, что удалось найти.

Она сидела на полу у стены в окружении раскрытых томов и свитков. Она подняла голову и сразу впилась в меня взглядом. В полумраке Хранилища её серые глаза казались неестественно яркими.

— Скажи, что искать.

— Каин, — в её тоне прозвучало предостережение.

— Я в порядке.

Она даже не попыталась скрыть раздражение. Оно вспыхнуло в связи жарким сполохом.

— Нет, не в порядке.

— Это просто усталость, — ответил я суше, чем я планировал.

Она медленно поднялась на ноги, отряхивая пыль с одежды.

— Я чувствую тебя, — она сделала шаг навстречу. — Ты фонишь этой болью на всё помещение.

Я промолчал, стараясь дышать ровнее. Она всерьёз считает, что я отступлю?

— Твой доспех не скрывает того, как ты едва сдерживаешь дрожь, — продолжала она, подходя вплотную.

— Я могу продолжать.

— Нет, не можешь.

Я попытался отмахнуться, но рука отозвалась резью в рёбрах.

— Мы пришли сюда за знаниями. Если мы начнём отдыхать после каждой царапины...

— Это не царапина, — перебила она с прорезавшимися властными нотками, которые я раньше слышал только у мастеров Ордена. — Ты едва держишься на ногах.

— Я стою.

Она шагнула ещё ближе, вторгаясь в моё личное пространство.

— Пока.

Я посмотрел на неё сверху вниз. Маска скрывала моё лицо, но я знал, что она видит мой взгляд.

— Мы не можем терять время, Ведьма. Мы здесь одни.

— А если ты потеряешь сознание? Это, по-твоему, будет экономия времени? Кто будет меня защищать, если ты свалишься здесь среди полок?

— Со мной такого не бывает, — криво усмехнулся я. — Жнецы не теряют сознание от таких пустяков.

Она несколько секунд смотрела на меня, гневно раздувая ноздри. Потом резко выдохнула, сдаваясь перед моим упрямством.

— Ты невозможный человек.

— Я Жнец.

— Это не оправдание!

— Для нас — вполне. Смерть или выполнение долга. Третьего не дано.

Эвелин покачала головой, глядя на меня с какой-то горькой жалостью, которая разозлила меня сильнее врага. А потом она сделала то, чего я совсем не ожидал: неожиданно схватила край моей накидки и резко потянула в сторону, заставляя меня сделать вынужденный шаг к стене.

— Сядь. Это приказ ведьмы, чьё Хранилище ты сейчас топчешь. Сядь, Каин.

Я хотел возразить, но в этот момент резкая боль в боку вспыхнула с такой силой, что мир на мгновение подернулся пеленой. Видимо, это отразилось на моей позе, потому что я почувствовал, как по связи прошла волна её понимания.

— Вот именно, — тихо сказала она.

Я медленно, чувствуя каждый позвонок, опустился на край старой деревянной скамьи, и дерево скрипнуло подо мной. Я сбросил накидку, и некоторое время Эвелин просто молча смотрела на мою рану, вернее, на то, как кровь под броней пропитала старую повязку и рубаху. Не считая седла, мы редко приближались друг к другу, из-за чего её внимание было непривычным.

— Сколько времени она так? — спросила она, не поднимая глаз.

— Со вчера.

— Со вчера?! — Эвелин резко подняла на меня глаза. В них плескалось море бешенства и ужаса. — И ты всё это время делал вид, что всё нормально?

— Мы должны были уйти от того места, — повторил я свою логику, казавшуюся единственно верной. — Оставаться там означало кормить падальщиков.

— А потом? — её голос дрогнул. — Почему ты не сказал утром? Или вчера?

— Потом мы должны были найти Хранилище. Мы его нашли. Задача выполнена.

— Каин... — она медленно покачала головой. — Ты мог просто умереть по дороге. Тихо сползти из седла в траву.

— Это возможно, — я пожал плечами, и привычная фраза отозвалась новой вспышкой боли.

— Ты говоришь это так спокойно, — произнесла она почти шёпотом, и я почувствовал через узы, как её страх за меня смешивается с горьким непониманием нашего кодекса. Но если бы я умер — значит так суждено. Богу Смерти виднее. Если Ведьма должна отсюда выбраться — я буду жить.

Эвелин решительно опустилась на колени передо мной.

— Снимай свою дурацкую броню и рубаху.

Я молча рассеял доспехи и стянул с себя одежду. Эвелин наклонилась ближе, добираясь до повязки, наложенной в лесу. Развязав её, она прерывисто выдохнула.

— Да уж...

— Всё так плохо? — я попытался взглянуть вниз, но она надавила ладонью мне на плечо, удерживая на месте.

— Хуже, чем ты думаешь. Началось воспаление. Ты сгоришь от лихорадки через пару часов, если я ничего не сделаю.

Вскоре Эвелин принесла воду, чистую ткань и сушеные травы из своей сумки. Запахло чем-то резким, лекарственным — горькой полынью и хвоей.

— Сейчас будет неприятно, — предупредила она, разрывая старую, присохшую повязку.

— Я переживу.

Она осторожно промыла рану. Холодная вода обожгла кожу, и я непроизвольно стиснул зубы так, что челюсти заныли. Через связь ощущалось: она сопереживала мне так сильно, что её пальцы дрожали, касаясь рваных краев плоти. Это было странное, непривычное чувство, когда кто-то другой несет твою боль вместе с тобой.

— Вот видишь, — сказала она тихо, её тёплые пальцы на мгновение задержались на коже. — Всё-таки умеешь чувствовать боль.

— Иногда, — отозвался я, стараясь сохранить твердость в голосе.

— Иногда? — она коротко усмехнулась с явной усталостью. — Ты ведёшь себя так, будто тебя ничего не касается. Будто ты сделан из того же камня, что эти стены.

— Привычка.

— Плохая привычка, Жнец.

Она начала перевязывать рану, туго затягивая чистую ткань. Я ощущал каждое движение её рук — уверенное и в то же время непривычно мягкое.

— Почему ты никогда не говоришь, когда тебе плохо? — спросила Эвелин, не поднимая головы.

— Потому что обычно это ничего не меняет. В моём мире жалоба не останавливает клинок, не затягивает дыры в доспехе и не утоляет волю Бога.

Она остановилась на секунду, замирая с бинтом в руках.

— Иногда меняет.

Я посмотрел на неё сверху вниз. В закатном свете из окна её лицо казалось высеченным из слоновой кости.

— Например?

Она завязала узел на свежей повязке и наконец подняла на меня глаза. В них была только странная, колючая решимость.

— Например, кто-то может помочь. Тебе не обязательно нести всё в одиночку.

Я несколько секунд молчал, переваривая эту простую и совершенно чуждую Ордену мысль.

— Ты всё равно помогла бы, — произнёс я наконец. — Разве нет?

— Конечно.

— Тогда зачем говорить? Лишние слова только тратят воздух.

Она покачала головой, глядя на меня так, будто не знала, смеяться ей сейчас или окончательно разозлиться. Я почувствовал её искреннее изумление.

— Ты действительно самый упрямый из всех, кого я встречала, — выдохнула она.

— Возможно. Это помогает выживать.

Она закончила перевязку и аккуратно убрала руки, боясь причинить лишнюю боль случайным касанием.

— Теперь отдыхай. Это не просьба.

Я поудобнее опёрся спиной о кладку. Камень приятно холодил разгоряченную спину.

— Несколько минут. Мне нужно просмотреть те свитки в углу...

— Нет.

— Что значит «нет»? — я попытался нахмуриться, но веки стали предательски тяжёлыми.

— Это значит, что ты не встанешь, пока не перестанешь выглядеть так, будто сейчас упадёшь и больше не поднимешься.

— Я не выгляжу так. Ты даже не видишь...

Она снова тихо усмехнулась, перебивая меня:

— Ты выглядишь именно так. Даже твоя маска не может скрыть, как ты осунулся.

Я хотел возразить. Хотел напомнить ей об уставе, о врагах в лесу, о том, что время — наш беспощадный противник. Но в этот раз слова застряли в горле. Я просто закрыл глаза, слушая тихий шелест страниц, которыми она снова занялась.

Впервые за бесконечно долгие недели я позволил себе роскошь просто дышать. Перестал ждать выпада, отсчитывать секунды до столкновения, планировать отход. В этом месте, пропитанном запахом старой бумаги и надежды, воцарились краткие мгновения покоя.