Желудок судорожно сжался, и к горлу подкатила желчь. Пытаясь сдержать рвоту, Элм до хруста стиснул зубы и на мгновение даже испугался за их целостность. Он сунул руку в карман и пробежался пальцами по бархатному краю Косы, мысленно уговаривая свой желудок утихомириться. Он попытался вообразить, как скачет верхом по луговой траве, свободный, непринужденный – и спокойный. Он повторял это слово снова и снова, старательно убеждая себя возвратить спасительную бесстрастность: спокойствие. А еще: стойкость. И: непринужденность.

Следуя за Филиком они добрались до двери, наличник которой украшал вставший на дыбы жеребец. Они и словом не обмолвились друг с другом. Филик открыл дверь и вошел в покои, Элм же в нерешительности застыл на пороге: его нога не ступала в покои Хаута с тех пор, как он был совсем мальчишкой.

– Не хочу его видеть, – голос Айони, замершей у него за спиной, был холоднее льда. Элм на мгновение прикрыл глаза.

– Ты не обязана.

– А ты?

У него не было ответа на ее вопрос. Все, чего ему хотелось сейчас, – вцепиться в ее юбку и остаться рядом, совсем как тогда, в библиотеке.

– Я буду в порядке, – солгал он, шумно переведя дыхание. Собственный голос незнакомым гулом отдавался у него в ушах.

Он шагнул внутрь.

В покоях Хаута было жарко натоплено: пылали десятки свечей, в камине ревел огонь. Гнилостная вонь, исходящая от незаживающих ран, и медный запашок свежей крови, наполнявшие комнату, были так сильны, что даже густой пряный аромат трав и бальзамов, которыми целители пытались излечить Верховного принца, оказался не в силах их перебить.

Элм зажал ладонью рот и, протиснувшись мимо двух почтительно замерших целителей, прижался к стене, постаравшись спрятаться в тени настолько, насколько это было возможно в ярко освещенных покоях.

Филик же подошел к огромной кровати под балдахином, вокруг которой собрались целители в компании Ройса Линдена.

Тело на кровати застонало.

Ни непринужденности, ни стойкости. И ни грана, чтоб ему провалиться, спокойствия, обреченно осознал Элм. Хаут очнулся.

– Есть улучшения? – поинтересовался Филик, подкатывая окровавленные рукава.

– Крови в слюне стало куда меньше, – отозвался другой целитель.

– Это ведь хорошо? – вопрос Линдена прозвучал резко, словно удар хлыста.

Филик сдержанно кивнул.

– Он что-нибудь говорил?

– Пока нет.

Оглушительный грохот, казалось, заставил каменные стены вздрогнуть. Несколько свечей погасло. В покои ввалился король, с красными, широко распахнутыми глазами и разинутым ртом. С его появлением в мешанину запахов добавился еще и крепкий запашок вина.

– Сын! – рявкнул он. – Что с моим сыном?

Пьян. Король был очень пьян. Элм вжался в тень насколько мог глубоко.

– Он жив, и он пошевелился, сир, – ответил Филик. – Но пока не открывал глаз.

Король шагнул вперед, расталкивая всех, кто мешал ему подойти к постели. Минуя Элма, он грубо протянул ему руку – и это была проверка его покорности.

– Подойди, Ринэлм.

У Элма перед глазами стоял туман. На одно блаженное мгновение он подумал о том, чтобы не подчиниться. Он бы вышел за дверь, спустился по лестнице и просто ушел бы, куда глаза глядят. Однажды он так уже делал, но тогда с ним был Рэйвин.

Мысль о кузене придавила Элма к земле, словно каменная плита. Деревья, он бы отдал все что угодно, лишь бы увидеть, как Рэйвин, весь из острых углов и заточенных лезвий, войдет в эту дверь – и сотрет в порошок любого, кто посмеет бросить на него косой взгляд. Все боялись Рэйвина. Даже король – хоть и никогда бы этого не признал.

А Элма… Элма не боялся никто. Разве что его Косы – но не его самого. Он был сгнившим деревом, а Рэйвин хранил его целостность, словно непроходимые, неуязвимые лианы, оплетающие трухлявый ствол.

Первым четкость очертаний обрел король. Следом за ним – комната, озаренная свечами, и тело, лежащее на кровати. Элм втянул воздух, сделал шаг вперед…

Айони вошла в покои. Ее холодный взгляд скользнул по комнате, по целителям, по королю. Отыскав Элма, ее взгляд смягчился – едва заметно. Она вся была как натянутая струна, но ее плечи дрогнули в слабом пожатии. Она пришла. В покои Хаута.

Ради него.

Осколки прогнившего сердца Элма собрались воедино. Он шагнул вперед увереннее, шире. Он был так высок, что, выйдя на середину комнаты, где стояла постель Верховного принца, смог взглянуть сверху вниз даже на своего отца.

Айони встала рядом, и костяшки их пальцев едва заметно соприкоснулись.

Они стояли в изножье постели и глядели на лежавшего там принца – вместе. Губы Хаута были бледно-серыми и так плотно сжатыми, будто кто-то зашил их суровыми нитками. Щеки и шею пересекали длинные уродливые отметины от когтей, похожие на те, что он получил в ночь, когда была украдена Карта Железных Врат Уэйленда Пайна. Только эти были куда хуже – глубже. Разбитые веки налились багровыми синяками. Голову оплетали толстые пропитанные кровью повязки.

Король склонился над кроватью, крепко сжав в кулаках покрывало.

– Что с моей Картой Кошмара? – процедил он сквозь зубы. – Вам удалось достучаться до него с ее помощью?

Филик покачал головой.

– Надо попытаться снова, – сказал Линден. – Где Карта?

– Вот, сир, – почтительно поклонился целитель, указывая на длинный сундук красного дерева у изножья кровати.

Все взгляды обратились к Айони, стоявшей у сундука.

– Достань, – рявкнул король.

Глаза Айони остались холодны. Она подняла тяжелую крышку, и в нос Элму ударил запах кожи и меди. Вместе с запахом его вновь настигла дурнота. Он стиснул зубы и заглянул в сундук, наблюдая, как Айони перекладывает повязки и снадобья в поисках Карты.

Она отложила в сторону пояс – и вот она, Карта Кошмара. Та, в обмен на которую в день Равноденствия ее отец выторговал ей место на возвышении. Карта, связавшая ее с Хаутом.

Айони уставилась на нее. В комнате было жарко, но в ее лице не было ни капли тепла.

– Ты последние мозги растеряла, женщина? – произнес Линден. – Карту Кошмара. Немедленно.

– Она уже достает ее, ублюдок.

Взгляд Линдена метнулся к Элму.

– Ей не место здесь. Ее кузина сотворила это с принцем. В подземелье полно пустых клеток, а она разгуливает по замку, словно блудница, обводя вокруг пальца брата своего жениха…

– Никто не спрашивал твоего мнения, дестриэр. – Коса Элма уже была у него в руках. И он уже выпустил ее магию на волю. – Закрой рот.

Губы Линдена сомкнулись, из горла вырвался низкий хриплый звук.

Айони брезгливо подцепила Карту Кошмара за бархатный край двумя пальцами, словно что-то, что давным-давно сдохло, захлопнула сундук и протянула ее королю. Король вырвал Карту из ее руки. Коснулся трижды.

Тишина была такой, что Элм слышал, как что-то кричит глубоко внутри. Король скрипнул зубами и ударил по Карте еще трижды, а затем швырнул ее на пол. Он потерпел поражение.

Элм резко выдохнул. Где бы ни был Хаут, его отец был либо слишком пьян, либо слишком рассеян, чтобы достучаться до него.

Веки Хаута дрогнули. Когда они приоткрылись, глаза оказались налиты кровью.

Голос короля сорвался, он потянулся к руке сына:

– Сын?

Линден подался вперед. Попытался заговорить, но не смог и бросил на Элма ядовитый взгляд.

– Принц Хаут, – позвал Филик. – Вы нас слышите?

Хаут молчал. На его разбитом лбу вздулась вена, ноздри раздулись. Дыхание стало громким, хриплым, из уголка рта потекла кровавая слюна. Филик стер ее и приложил припарку ко лбу. Хаут дернулся – и затих. Казалось, он вот-вот снова сомкнет эти жуткие красно-зеленые глаза, но он распахнул их, вдруг уставившись на что-то у изголовья.

Айони.

Никто не произнес ни слова. Затем, словно это потребовало от него всех оставшихся сил, Хаут оторвал взгляд от Айони. Глаза его закатились, скрывшись под распухшими веками.

И больше он их не открыл.

* * *

– Ты уже подписал? Мое завещание, где я называю тебя наследником?

Элм и король стояли одни в коридоре перед дверью в покои Хаута. Целители и Линден остались внутри. Айони поспешила удалиться, так быстро, что Элм и крикнуть ей вдогонку не успел.

– Я спросил, подписал ли ты мое завещание, – в голосе короля прибавилось твердости.

Рука Элма скользнула в карман. Он трижды коснулся Косы, освобождая Линдена от ее власти. При этом его костяшки задели вторую Карту в кармане – ту, что он успел стащить с пола у постели Хаута, пока никто не заметил.

– Да. Оно в покоях у Болдвина.

Король тихо выдохнул и расслабил плечи.

– Хорошо. – Руки его дрожали. От вина – но не только от него.

Элм отвел взгляд.

– Твой сын… – выдавил он, чувствуя, как горлу подкатывает горечь. – Все хуже, чем я думал. Он искалечен.

– Мой сын. – Король впился взглядом зеленых затуманенных глаз в лицо Элма. – Даже на смертном одре ты не назовешь его братом?

– Он никогда не был хорош в этой роли.

Король покачал головой. Прижал ладонь к глазу.

– Твоя озлобленность пятнает тебя, Ринэлм. Сотри ее.

– Если что-то и пятнает меня, то лишь благодаря твоему сыну. – Элм развернулся, но голос отца удержал его.

– Ты выбрал жену?

Элм застыл.

– Контракт заключен, – проговорил он, старательно контролируя голос.

– С кем?

– Скоро узнаешь.

– Кто, Ринэлм? – Король смотрел на него, прищурившись, не отводя глаз.

Когда Элм не раскрыл рта, руки короля дернулись. Он сунул руку в карман, чтобы достать Косу, но Элм был быстрее.

– Ты не воспользуешься этой Картой против меня, – произнес он, трижды коснувшись своей Косы. – Ты не сделаешь из меня марионетку так, как это делал он.

Рука короля замерла в кармане. Было приятно видеть, как на его постаревшем лице мелькнули сначала удивление, затем страх.

– Ты думаешь, что ты особенный, что боль, причиненная тебе Хаутом, была только твоей. Но это не так. – Он говорил отрывисто, резко. – То, что случилось с тобой, происходило с принцами нашего рода веками. Чтобы владеть Косой, нужно познать боль. Когда у тебя будет сын, он тоже ее познает.

– Этого никогда не случится. – Элм отвернулся, освобождая отца от власти красной Карты. – Ты получишь мой брачный контракт до последнего пира.

Он слышал, как отец кричал ему вслед, но уже был на середине лестницы – будто на милю впереди. Элм выскочил из замка и направился к конюшням. Конюхов не оказалось на месте, так что он сам нашел своего коня и вскочил верхом без седла, во весь опор помчавшись прочь со двора. Он трижды коснулся Косы – и стража замка опустила мост. И вот он был свободен от Стоуна, и ночной воздух принял его в свои ледяные объятия. Он почти не чувствовал холода. Он мчался – быстро, свободно, с яростью, какой не испытывал никогда.

И вся эта ярость, годами замурованная глубоко внутри, вырвалась наружу. Элм закричал в ночь – и ночь отозвалась эхом. Его крик боевым кличем разнесся над долинами и верхушками деревьев. Он кричал о том мальчишке – маленьком озлобленном зверьке, забившемся в угол и ждавшем спасения. Кричал о своем бессилии – о веревке, которую сам накинул себе на шею, приковав себя к Косе и к Рэйвину. Слезы катились из глаз, и он позволил ветру унести их прочь. Он кричал до хрипоты – пока небо, полное звезд, не закружилось перед глазами.

И что-то внутри оборвалось.

Элм не верил, что Владычице Леса есть дело до мимолетных людских жизней. Но если все же она приглядывала за ними, он был уверен: она начертала его судьбу в спутанных кольцах деревьев. Она просчитала каждую его неудачу, каждый страх – чтобы привести его к этому мгновению. Ему было нужно, чтобы Рэйвин оставил его позади. Нужно было встретиться лицом к лицу с троном, с отцом, с Роуэном в себе – в одиночку.

Его крик перешел в мальчишеский взвизг, и он смеялся, и сыпал проклятиями, и снова кричал в ночь, и чудовища покидали мир. Остались лишь он, ночь и лесная дорога. Она приняла его, укутала в темноту, ведя к увитому плющом дому, окна которого были темны, а запах был знаком ему столь же близко, как собственное имя.

Цветы магнолии. Луговые травы под первым летним дождем. Пьянящий, сладкий, тоскливый аромат. Дом семьи Хоторн.

Дом Айони.

* * *

Через несколько часов, незадолго до рассвета, Элм вернулся в Стоун с руками, заполненными доверху. Ему не нужно было стучать. Теперь у него был ключ. Но он все же постучал.

Айони вышла в ночной рубашке, ее золотистые волосы были спутаны после сна. Она распахнула глаза, увидев его с полными руками и обветренным лицом, но прежде чем она успела открыть рот, Элм сунул ей в руки все, что привез из ее дома, и она опустила взгляд, разглядывая ворох ткани.

– Платья?

– Пойдем со мной на следующий пир, – сказал Элм. Слова сами слетали с его языка. – У меня есть Карта Кошмара. Мы найдем твою Деву. А потом я отвезу тебя куда угодно, – его голос дрогнул. – Прошу. Пойдем со мной на пир.

Она смерила его нечитаемым взглядом.

– Хорошо, – ее ответ прозвучал едва громче шепота.

– Хорошо. – Элм улыбнулся и скользнул взглядом к платьям. – Это твои, из твоего дома. Тебе больше не придется носить ту мерзость, что присылает мой отец. Может быть, так ты снова почувствуешь себя собой. – Он не позволил себе задержаться. Сделал шаг назад, в коридор. – Почувствуешь себя настоящей Айони.