Первое, что сделала Айони, едва они выбрались во двор, – пихнула Элму в руки кувшин вина, который тайком стащила из большого зала. А потом она ухватилась обеими руками за ткань своего платья и разодрала душивший ее воротник до самой груди. Ткань разошлась с резким звуком, пуговицы разлетелись во все стороны, не выдержав ее впечатляющего рывка.

Элм перестал пить.

– Я мог бы помочь тебе с этим.

Айони изобразила на лице подобие улыбки, едва заметно приподняв уголки губ – то ли это было все, на что она была еще способна, то ли просто не хотела доставлять ему удовольствие своей улыбкой, – и забрала вино обратно.

– А ты вошел во вкус, принц? В том, чтобы лишать меня одежды?

Это заставило его замолчать. Элм отвел взгляд: ему все еще хотелось крушить все вокруг, и от того, как она разорвала на себе платье, это желание лишь стало сильнее.

– Это то, чем ты обычно занимаешься, – спросила она, наблюдая, как он подобрал с земли брошенное кем-то копье и разбил его о тренировочный манекен, – когда пьян и зол?

– Среди прочего. – Элм выхватил кувшин из ее рук.

– Чего прочего?

Он встретился с ней взглядом поверх кувшина.

– Догадайся.

Во дворе было слишком темно, чтобы разобрать, покраснела ли Айони, но Элм услышал, как она цокнула языком.

– Я надеюсь, ты не станешь разговаривать с Фаррой Пайн так, как говоришь со мной. Она милая.

– Тебе плевать, как я говорю с Фаррой Пайн. – Элм вернул ей вино.

Она вздохнула.

– Так и есть.

– Это к лучшему. – Он разбил вдребезги очередное копье. – Я не стану говорить ни с одной женщиной из списка отца. Включая ее.

– В большом зале казалось, что это дается тебе довольно легко, – заметила Айони. – На мгновение ты был почти очарователен, если не сказать немного…

– Шаловлив? Совершенно неотразим?

Она сделала новый глоток, и на ее нижней губе осталась капелька вина.

– Зол. Несмотря ни на что, ты казался злым.

– Я зол. – Элм подошел ближе, подавляя желание провести пальцем по ее губам, стирая винную каплю. – Если быть честным, думаю, я был зол всю свою жизнь.

Айони разглядывала его внимательным изучающим взглядом. Когда молчание между ними стало невыносимым, она глубоко вздохнула.

– Тогда будь зол, принц. – Она вернула ему вино. – Тебе это к лицу.

– Осторожнее. – Элм провел большим пальцем по влажному краю кувшина, где его только что касались губы Айони. – Звучало как комплимент.

– Предпочитаю думать об этом как о совете.

– Не сомневаюсь. – Он сделал глоток. – Ты уж меня прости, но сложновато выслушивать советы о том, как мне себя чувствовать, от женщины, которая даже не способна выдавить из себя улыбку.

– Дай мне повод. – Айони пожала плечами.

– Могу придумать несколько.

Он увидел это в ее глазах – вспышку удивления. Расширенные зрачки. Ее лицо утратило прежнюю выразительность из-за воздействия Девы, но не лишилось ее полностью: на нем порой что-то мелькало. Айони Хоторн была способна что-то чувствовать – в этом Элм был уверен.

Она проигнорировала его замечание, пренебрежительно вздернув подбородок.

– Я много улыбалась, у меня даже были морщинки вот здесь, – она легонько провела пальцем линию от складки носа к уголку рта, – от смеха, – она коснулась внешнего уголка глаза, – и здесь. Сейчас они, конечно, пропали, но я много улыбалась. И много смеялась.

– Я помню, – шепнул Элм, не отрывая взгляда от ее лица, от ее идеально гладкой кожи.

– Не помнишь. Бьюсь об заклад, ты ни разу не взглянул на меня до того Равноденствия. – Айони нахмурилась, отобрала у него кувшин, недовольно булькнувший винным нутром, и поморщилась, сделав большой глоток. – Будь у меня заклад.

Заклад, торги, игры – вот к чему все сводилось с Айони Хоторн. Каждый взгляд – вызов, каждый вопрос – испытание, оценка. Элм не был уверен, для чего ей это нужно, но понимание того, что он не прочь сыграть в ее игры, заставило все его тело напрячься. И то ли из-за вина, то ли из-за этих ореховых глаз, пригвоздивших его к месту, он не стыдился признать, что готов пойти на ужасные, отвратительные вещи ради победы.

Он изогнул губы в ленивой улыбке.

– Хорошо, что у тебя нет денег, иначе ты лишилась бы их – до последней монеты.

Айони наблюдала за ним поверх кувшина.

– Ты несешь чушь, принц.

Элм подошел ближе, чтобы забрать у нее вино, но в этот раз его пальцы обхватили серебряную ручку кувшина прямо поверх пальцев Айони. Он наклонился к ее уху.

– Думаешь, я не видел тебя, Айони? – его голос был тихим и хриплым.

Из ее разомкнутых губ вырвался тихий вздох.

– Не раньше, чем я получила Деву. Мужчины вроде тебя не станут наслаждаться цветением полевой горчицы, когда в их саду пышным цветом распускаются розы.

– Я не стану наслаждаться ни одним, ни другим – садоводство не самая сильная моя сторона. – Когда она закатила глаза, Элм крепче сжал ее пальцы. – Поставь то, что у тебя есть, если так уверена.

Их лица были так близко, что Элм мог разглядеть нитки, торчащие из разорванного ворота Айони: они плясали в такт быстрому дыханию вокруг ее горла, на ключицах, на округлостях ее груди. Он поднял взгляд на ее лицо – она наблюдала за ним. И, хотя улыбка не коснулась ее губ, в ее ореховых глазах промелькнули удовлетворение и торжество.

– Поцелуй, – пробормотала она. – Если ты сможешь доказать, что помнишь меня такой, какой я была до Равноденствия, – я тебя поцелую. Если нет – я получу твою Косу на пять минут.

– Ни один поцелуй не стоит пяти минут с Косой. – Когда Элм вновь смог говорить, его голос был хриплым. – Даже твой.

– Тогда минуту.

Элму потребовалось немало усилий, чтобы отогнать желание протянуть руку, обхватить ее лицо, коснуться щек кончиками пальцев и любоваться тем, как ее губы приоткрываются для него. Вместо этого Элм поймал руку Айони и хлопнул ладонью о ее ладонь.

– Договорились.

Никем не замеченные, они ускользнули со двора через ход для прислуги. В длинных извилистых коридорах они остались наедине с тенями – словно весь замок принадлежал только им.

– Только бы не заперто… – пробормотал Элм себе под нос, когда они добрались до двери, ведущей в погреб, и повернул ручку.

Собак не было, камин остыл. Элм подошел к полке – это место было таким знакомым, что даже полупьяным он запросто отыскал фонарь и огниво. Пламя вспыхнуло слишком ярко – и потускнело. Айони замерла в дверном проеме.

– Что это за место?

– Это место, где нас не подслушают. – Элм вернулся к двери. Проходя мимо Айони, он со всей тщательностью проследил за тем, чтобы не коснуться ее. – Будь добра, растопи камин: я предпочитаю побеждать в комфорте.

– Далеко ты собрался? – ее вопрос догнал Элма уже у лестницы, и возмущение, прозвучавшее в ее голосе, заставило его дернуть уголком рта.

– За Чашей, мисс Хоторн. Я собрался раздобыть нам Чашу.

* * *

Когда Элм вернулся, Айони сидела на коленях у растопленного камина, держа в руках кочергу. Кончики ее пальцев были перепачканы в саже.

– А ты не спешил.

Руки Элма были заняты: Карта Чаши, новый кувшин вина, серебряный кубок и буханка хлеба, которую он утащил с кухни. Кроме того, он захватил из библиотеки песочные часы, которые они с Рэйвином использовали, играя в шахматы.

– Зато подготовился.

Холод замка пробирал до костей, так что Элм поспешил к камину и, скрестив ноги, уселся у огня напротив Айони, сваливая все принесенное в кучу перед собой. Айони подобрала откатившиеся в сторону песочные часы.

– А это зачем?

– Засечем время. – Элм поставил между ними кувшин с вином и кубок. – Использовать Чашу слишком долго опасно, даже если ты не лжешь.

– Тебе так понравилось мое дознание, что ты жаждешь повторить?

– Мы ищем твою Деву, – прищурился Элм, – не так ли? Я подумал, что мы могли бы обсудить Равноденствие: может, ты сможешь припомнить что-то, связанное с Картой. Ты выпила лишку, да?

– Да, – коротко отозвалась Айони.

– Вот почему твоя память может лгать. Я надеюсь, что Чаша остановит тебя, если ты поддашься ложным воспоминаниям, но даже если нет – в хранилище моего отца есть и другие Карты, которые могут помочь нам в поисках.

– Если тебе нужны мои воспоминания, почему бы не воспользоваться проклятым Кошмаром, который мой отец преподнес королю?

– Это, – Элм помахал у нее перед лицом Картой Чаши, – осталось в оружейной со вчерашнего дня. А Кошмар сейчас в покоях Хаута: целители пытаются привести его в чувство с ее помощью.

Айони провела пальцем по изгибу песочных часов и наклонила их так, что просыпалось несколько песчинок.

– Немного нечестно сразу после дознания вновь подвергать меня действию Чаши…

– Я составлю тебе компанию. – Уголки рта Айони дрогнули, и по губам Элма скользнула улыбка. – А как еще, по-твоему, я мог бы доказать, что помню тебя, и выиграть наш маленький спор?

– Тогда, чтобы было совсем уж честно, будем отвечать по очереди: один вопрос мне – один тебе.

Где-то в глубине души Элм понимал, что это ужасная идея: он хранил слишком много неприятных секретов. Но в погребе было тепло, и он выпил не так уж мало вина. Ему больше не хотелось крушить все вокруг, и эта ужасная идея вдруг показалась ему неоправданно хорошей.

– Договорились.

– Есть ли темы, которые ты хотел бы обойти вниманием, принц?

Рэйвин. Эмори. Король-пастух. Детство. Брат. Отец. Близящийся финал его жизни: женитьба на незнакомке, восхождение на престол…

Элм сглотнул.

– Нет, спрашивай о чем хочешь.

– А наш спор? – Айони постучала пальцами по каменному полу. – Когда я получу минуту с твоей Косой?

– Это, – сказал Элм с низким смешком, – мы можем оставить напоследок. – Он наполнил кубок вином из кувшина. – Думай об этом как о награде.

Казалось, это доставило ей удовольствие – не то чтобы это было заметно по ее лицу, но она вздернула подбородок и закинула руки за голову, расслабляясь. А потом она поставила на пол между ними часы и перевернула их.

Песок сыпался, отсчитывая мгновения. Элм, не сводя глаз с Айони, поднял бирюзовую Карту.

– Готова?

Она кивнула. Элм трижды коснулся Чаши, наблюдая за тем, как дернулось горло Айони, когда она, запрокинув голову, сделала большой глоток из кубка. Допив вино и поморщившись, она передала кубок Элму. Он колебался всего мгновение: отчасти потому, что вино из-за действия Чаши всегда кислило, отчасти из-за жгучей острой боли, скрутившей кишки в предостережении: пути назад не будет. Обнажившись перед Айони Хоторн однажды, он останется обнаженным перед ней навек, равно как Рэйвин обнажил себя перед Элспет.

И куда его это привело?

Элм поморщился от этой мысли. И прежде чем Айони успела заметить его колебания, он запрокинул голову и осушил кубок. Вино обожгло язык горечью. Элм закашлялся и отер рот тыльной стороной ладони.

– Ненавижу эту часть.

– Частенько попадаешь под действие Чаши?

– К счастью, нет. И это, – сказал он, ткнув пальцем ей в лицо, – был твой первый вопрос. Моя очередь. – Он уперся локтями в колени и наклонился вперед. – Где твоя Карта Девы?

Она выдохнула.

– Тебе придется придумать что-то получше, принц, – тихо и раздраженно прошипела Айони в ответ. – Я попросту не знаю.

– Как такое возможно? – Элм скрестил руки на груди, чувствуя себя угрюмым мальчишкой под ее испепеляющим взглядом.

– Теперь моя очередь. – Айони прижала палец к нижней губе, не сводя испытующего, оценивающего взгляда с Элма. – Почему ты не уехал сегодня утром вместе со своим кузеном Рэйвином и остальными?

– Не в бровь, а в глаз… – Элм провел рукой по лицу. – Меня не пригласили. Вообще-то мне запретили.

– Почему…

– Моя очередь, Хоторн. – На этот раз он очень тщательно подбирал слова. – Что ты помнишь о Равноденствии?

Плечи Айони напряглись, но лицо оставалось спокойным.

– Я помню, как сидела на возвышении, совсем как сегодня. Все подходили и поздравляли меня и Хаута с помолвкой. Было много разговоров о Карте Кошмара моего отца. Я пыталась поговорить с Хаутом, узнать его получше, но в ответ на каждый вопрос, который я задавала, на каждую толику интереса, которую я проявляла, – я получала лишь презрение, – ее голос становился все тише. – По его лицу было видно, что он понятия не имеет, как со мной разговаривать. Он просто смотрел – и то лишь после того, как я использовала Карту Девы. И, словно я неприятно удивила его, он сказал: «Вы очень оживленны, мисс Хоторн».

– Скотина.

– Я нервничала, – Айони словно не слышала его слов, – а слуги, по знаку Хаута, все подливали и подливали мне вино. Я перебрала, так что остаток ночи смазался, помню лишь проблески: как я замерзла и что под рукой был треснутый камень, – ее голос смягчился, – но больше всего мне запомнилось ощущение соли, забившей нос.

Элм вгляделся в ее лицо.

– Из-за тумана? Или из-за чего-то еще?

Айони провела пальцем по разорванному вороту платья. Она избегала взгляда Элма – совсем как вчера, когда они обсуждали потерю ее Карты Девы в ночь Равноденствия. Элм предположил, что она потеряла Карту, поддавшись праздничному безумию, но соль и это ее нежелание смотреть на него… Что-то было не так. Очень не так. Будто Элм открыл дверь, которую ему не стоило открывать – дверь, скрывающую темные тайны.

У него самого была такая же дверь.

– Хаут, – произнес он опасно низким голосом, – Хаут использовал свою Косу на тебе, так?

Айони медленно кивнула.

– Сначала он убедился, что я пьяна. – Она вновь наполнила кубок и сделала большой глоток. – Следующим утром я проснулась в его комнате, одетая в то же платье, все еще под влиянием Карты Девы, подаренной мне твоим отцом, но самой Карты, – она раскрыла пустую ладонь, – не было.

– Он… – челюсть Элма заныла от напряжения.

– Он не прикоснулся ко мне – он сам так сказал. Не для того, чтобы выказать мне уважение или показать свою сдержанность – нет. Просто для того, чтобы дать мне понять, что он мог бы – если бы захотел. И он сможет – когда захочет.

Айони вздохнула, глубоко и устало.

– Он не сказал мне, куда спрятал мою Карту Девы. Я умоляла его, но он был глух к моим мольбам. Он сказал, что мне будет легче сжиться с ролью его невесты, если мои чувства притупятся. – Она вновь взглянула на Элма. – Похоже, твой брат лучше, чем я предполагала, понимал, что он жесток и что я, его будущая жена, не умею скрывать свои чувства. Он, ни на мгновение не задумавшись, решил, что измениться должна я, а не он. Что если я просто перестану чувствовать, это сделает жизнь лучше – для нас обоих.

– Он скотина, – сказал Элм, и каждое слово звучало как ругательство. – Он делает все, что в его силах, чтобы оскотинить каждого, кто встречается ему на пути. Ему это нравится. – Он хотел дотронуться до нее, но не стал: вряд ли Айони обрадуется утешению, полученному от Роуэна. Вместо этого он выдержал ее ледяной взгляд. – Мне жаль, что он так поступил с тобой. Мне жаль, что никто не остановил его. Мне жаль, что ты не чувствовала себя в безопасности достаточно, чтобы сказать кому-то, – его голос смягчился. – Деревья, Хоторн, мне так жаль.

Айони широко распахнула глаза. Она застыла, только ее палец, словно помимо ее воли, выводил круги по краю кубка.

– Вот что с тобой произошло… – прошептала она. – Никто не остановил его, и некому было рассказать…

Так оно и было. Тлеющий внутри Элма уголек, положивший начало пожирающему его пламени ярости. Гнев, вокруг которого он выстроил свою жизнь.

– Значит, до тебя дошли слухи.

Она кивнула. Элм провел рукой по лицу, глубоко и хрипло вздохнул.

– Рэйвин, – выдавил он. – В конце концов я рассказал Рэйвину о том, что Хаут творил со мной.

– И он забрал тебя отсюда?

Элм кивнул, засунул руку в карман и погладил кончиками пальцев бархат Карты. Глаза защипало, гнев подступил к горлу.

– Когда мама умерла, я унаследовал ее Косу. Внезапно я стал не просто мальчишкой, которого Хаут мог бить, ломать и на котором он мог оттачивать свое владение Косой, – теперь я мог защитить себя. И я защитил. Я научился управляться с красной Картой лучше, чем он когда-либо был способен, – Элм иронично хмыкнул, – и за это он возненавидел меня еще больше.

Палец Айони замер на краю кубка. Элм заставил себя посмотреть на нее: ему было интересно, дерзнет ли она пожалеть его, но в ее ореховых глазах не было жалости. Она протянула Элму вино.

– Мои девичьи мечты о браке с принцем почили в бозе. Обаяние твоего братца оказалось оберткой, скрывающей настоящего Хаута: того, кто всю жизнь шел к своей цели по головам, – ее слова были колкими, словно иглы. – Рано или поздно кто-то должен был пройтись по нему. И моя дражайшая кузина – или то, что от нее осталось, – оказалась безжалостна в этом деле.

– Я не жалею о том, что он сломался, – лишь о том, что это не я его сломал. – Элм сделал большой глоток. – Это делает меня подлецом?

– Даже если и так, я такой же подлец, как ты.

Перепутанный клубок непонятных эмоций, сжимавший грудь Элма, ослаб. Он с удивлением отметил, что песка в песочных часах осталось меньше половины, а еще – что он вытащил на свет самую темную часть себя и ни разу не попытался солгать об этом.

Айони нахмурилась:

– Почему ты так долго оставался без Косы?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сказал, что унаследовал Косу твоей матери. Но ведь всеми четырьмя Картами Косы владеют Роуэны?

– Это старая ложь.

– Вы не владеете всеми Косами? – Айони приподняла брови.

Элм покачал головой.

– В наших руках только три: одна у короля, вторая у брата, третья у меня. Где бы ни была четвертая Карта – у нас ее нет. Хотя мы и делаем вид, будто она в хранилище, – это не так. – Он сделал еще глоток. – Мне пришлось многое наверстывать, когда я наконец получил красную Карту.

– Но ты наверстал, – заметила Айони, пристально наблюдая за ним.

– И быстро. – Волосы упали Элму на глаза, он откинул их назад и прочистил горло. – Я забыл, чья очередь спрашивать.

Айони выхватила из его рук кубок с вином.

– Твоя.

– Если Хаут был одержим мыслью держать тебя под действием Девы, скорее всего, он заставил тебя припрятать Карту там, где никто другой не смог бы к ней прикоснуться. Ты помнишь, чтобы вы где-то уединялись? Сады, подземелья – что угодно, подальше от толпы?

– Это бесполезно, принц. Единственное, что я помню отчетливо: соль и треснутый камень под моей рукой. – Она помолчала, водя языком по внутренней части нижней губы. – Я смутно припоминаю, как кружились факелы: мы танцевали с Хаутом в саду. Рядом раздавались голоса мужчин. Когда Хаут отпустил мою руку и я упала, они рассмеялись и схватили меня.

Во рту Элма скопился яд. Что бы Айони ни увидела на его лице, этого хватило, чтобы заставить ее остановиться.

– Я невредима, принц. В целости и сохранности. В ледяной бессердечной целости.

– Это не смешно.

– Не стискивай зубы так сильно. Я и не ждала, что мы найдем мою Карту в ближайший час. – Она опустила взгляд на часы. – Осталось совсем немного времени, давай поговорим о чем-нибудь другом. О чем-нибудь, кроме моей Карты Девы.

– Спрашивай. – Элм потер ладонями колени.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать два мучительных года. А тебе?

– Столько же. Хотя, полагаю, я свои годы прожила легче, чем ты. – Ее взгляд скользнул по его черной тунике и вернулся к его лицу. Элм изучал ее ореховые глаза.

– То, как ты иногда смотришь на меня – так, будто ищешь что-то. Что именно ты ищешь?

– Может, я нахожу тебя красивым.

– Но это не единственная причина. – Элм улыбнулся.

Лицо Айони, словно высеченное из мрамора, по-прежнему ничего не выражало.

– А я, принц? Ты находишь меня красивой?

Элм расхохотался.

– В этом замке нет никого, кто считал бы иначе.

– Ты ответил только наполовину.

– Как и ты.

– Я искала в твоем лице надменность, – медленно произнесла Айони, прищурившись. – Вспыльчивость, жестокость или безразличие, – она наклонилась вперед, – но не нашла ничего из этого. Я вижу хитрость, усталость и страх. Гнев – но без единого намека на насилие. – Она перевела дух. – Вы оба – Роуэны, но похожи меньше, чем я могла себе представить.

Элм почувствовал, как что-то шевельнулось глубоко внутри. Он откинулся назад, опершись на руки, готовый увести разговор так далеко от темы брата, насколько это возможно.

– Ты сказала, что больше ничего не чувствуешь, но я видел, как ты покраснела. Ты ощущаешь жар, холод и боль. Что еще ты способна почувствовать?

Даже в неярком свете камина было видно, как зарумянились щеки Айони.

– Я н-не… – Она захлопнула рот и попыталась снова: – Н-ни…

Чаша не давала ей солгать. Но Элма заинтриговало то, что она попыталась.

– Не сопротивляйся.

Айони прикусила губу и нахмурилась. На мгновение показалось, что она снова попытается обмануть, но потом она глотнула вина и призналась:

– Желание. Я все еще способна чувствовать желание.

Элм выдохнул – и выпрямился.

– И как, мисс Хоторн, вы это обнаружили?

– Моя очередь спрашивать. – Элм поднял раскрытые ладони, сдаваясь. – Ты знаешь, где мои мать и братья?

Это был верный вопрос, но она выбрала неверные слова.

– Нет.

В ладонях Элма скопилась энергия, он постучал кончиками пальцев по полу. Вино, ему нужно было больше вина.

– Какого рода желание? – Он выхватил кубок из рук Айони, наполнил его и выпил, не отрывая от нее внимательного взгляда. – В деталях.

От него не ускользнуло, как ее взгляд метнулся к часам: песка в них почти не осталось, она могла переждать, наказать его молчанием, оставив вопрос без ответа. Конечно, он заслужил это, а предмет его вожделения явно был беспринципен…

– Моя кожа ощущается теплой, особенно здесь, – проговорила Айони, касаясь пальцем середины губ, – здесь, – ее пальцы прошлись по разорванной ткани над ключицей, – и здесь. – Она прижала руку к платью чуть ниже пупка и подняла взгляд, встречаясь со взглядом Элма. – И неутихающая пульсирующая боль между ног. Думаю, это жестокая шутка Девы: мое тело осталось тем же, каким и было, я могу испытывать все телесные ощущения – и влечение в том числе. Но мое сердце остается… запертым.

Во рту у Элма пересохло, а перед глазами все поплыло, как в тумане. Он наблюдал за тем, как ее рука скользит вниз по ее телу, и чувствовал, как откликается собственное. Где бы ни пряталась эта неутихающая боль, он хотел отыскать ее, коснуться, припасть к ней губами.

Он сглотнул, и хриплый голос, казалось, оцарапал его горло.

– Ты чувствуешь это сейчас?

Когда ее взгляд остановился на нем, он уже знал ответ.

Он взглянул на часы – те опустели – и провел кончиком языка по нижней губе.

– Пора, Хоторн. Наш спор.

– Где Коса? – Айони скрестила руки на груди. Элм достал Карту из кармана и повертел между пальцами. – Хорошо, принц, – ее голос вновь стал острым, словно игла, – приступай. Докажи, что помнишь, какой я была до Равноденствия.

Элм улыбнулся.

– Ну-ка поглядим, какое же из воспоминаний об Айони Хоторн мне извлечь из… – Он сделал большой глоток вина, наслаждаясь этим моментом – совсем как тогда, когда собирался обыграть Рэйвина в шахматы. – Как насчет воспоминания о том, как ты девчонкой ехала на лошади своего отца по лесной дороге, босая, по щиколотку в грязи, с развевающимися на ветру волосами? Или, может, выберем что-то посвежее? Равноденствие два года назад. Никто не пригласил тебя на танец, так что ты просто танцевала одна – и весьма неплохо, должен заметить.

Элм отставил кубок в сторону и наклонился вперед. Даже сидя он был выше ее.

– Я любил твои улыбчивые морщинки. – Он обвел взглядом ее губы, уголки ее глаз. – Твои ресницы были светлее, у тебя были веснушки и красные пятна на коже, а еще щелочка между передних зубов. Твои глаза – единственное, что Дева оставила прежним, разве что до Равноденствия в них отражалось счастье.

Он опустил подбородок, и острый цветочный аромат наполнил его ноздри.

– Ты была самой странной девчонкой, которую я когда-либо видел, потому что никто в Стоуне никогда не был счастлив – они притворяются или пьют, но их притворство всегда заметно. Но не твое. Ты была… настоящей до боли.

Айони застыла. Элм отстранился, поднял Карту Чаши с пола и положил ее между ними. Он не злорадствовал, хотя мог бы, и это было бы совсем просто.

– Игра окончена, Хоторн. Последнее слово?

Казалось, она в один момент осознала и то, что он сказал, и то, что она проиграла.

– Будь ты проклят, принц.

Элм рассмеялся, глубоко и раскатисто, – и ее колкость ушла в молоко.

– У тебя чудесный рот. – Он трижды коснулся Чаши, снимая действие ее магии. – И теперь он весь мой.

Он обхватил подбородок Айони пальцами – так же, как она держала его в подземелье, – наклонился и замер за мгновение до поцелуя. Он коснулся пальцем ее нижней губы, где, как он знал, она была теплой, и шепнул прямо ей в рот:

– Ты и впрямь думала, что я не вспомню тебя?

По блеску в ее глазах он понял, что угадал.

– Все эти разговоры об удовольствии и тепле, об этой ужасной неутихающей боли меж твоих ног, – пробормотал он, – ты нарисовала для меня такую красивую картину. Как было бы забавно отказать мне в поцелуе, проиграй я спор. Забрать мою Косу и оставить меня беспомощным… – Его верхняя губа коснулась ее кожи. – Скажи мне, Хоторн, все эти игры со мной заставляют тебя чувствовать что-то?

Ее дыхание стало резким и частым, губы приоткрылись – и палец Элма скользнул во влажность ее рта. Когда она взглянула на него, в ее глазах было столько искренности, что Чаша казалась ненужной.

– Да.

– Так сделай это, – прошептал он, скользя ладонью по ее спине, – используй меня, забавляйся мной. Почувствуй что-нибудь, Айони.

Она выдохнула – и он проглотил этот выдох. Ее взгляд на мгновение ожесточился, став недоверчивым и холодным, но, что бы ни увидела Айони в его лице, этого было довольно, чтобы оттаять. Она закрыла глаза и наклонилась вперед, прижимаясь к губам Элма в жестком, карающем поцелуе.

Кубок звякнул о камень. Элм подался вперед, укладывая Айони на пол, так что ее волосы намокли от пролитого вина. Он коснулся губами ее подбородка и спустился поцелуями по шее, почти захлебываясь ее ароматом.

В горле Айони зародился голодный стон, руки исступленно метались, касаясь то лица Элма, то его волос, то мускулов на его руках. А потом она, судорожно втянув в себя воздух, поймала его за запястье и, замерев на мгновение, прижала его руку к своей груди.

Элм застонал, почувствовав, как идеально она наполнила его ладонь, и принялся разминать нежную плоть неукротимыми пальцами. Частое дыхание, вырывающееся из приоткрытых губ Айони, лишь подстегивало его. Она явно хотела, чтобы он был груб с ней. И он мог дать ей это – с этим он был отлично знаком.

Но если бы он был груб, это не продлилось бы долго. И по какой-то причине, в которой у него не было времени разбираться, Элм хотел, чтобы с Айони Хоторн это продлилось вечность. Он ослабил хватку и замедлил движения рук, опуская их ниже, под груди – так, чтобы ощутить их тяжесть, – а потом, так быстро, что Айони успела лишь ахнуть, он подтолкнул их вверх, встречая жемчужную мягкую кожу поцелуем.

Она зарылась пальцами в его волосы, задевая кожу ногтями, и нетерпеливо выгнула спину. Элм утопал в ее запахе, который особенно остро ощущался в ложбинке между грудями, когда он медленно проводил по ней губами: она пахла магнолией и полями во время первого летнего дождя – пьяняще, сладко, тоскливо. И этот запах разрушил Элма до основания. На мгновение он потерял концентрацию, все его мысли сосредоточились на Айони, на ее запахе и ее пульсирующей боли, которую он разделил с ней в какой-то момент между тем, когда он забрал ее из дома Хоторнов, и тем, когда они оказались здесь, на полу погреба.

Он попытался покрыть поцелуями больше ее жемчужной кожи, но ее платье – это дурацкое, будь оно проклято, платье – мешало ему воплотить свое желание в жизнь. Он потянулся к разорванному вороту, хватаясь за ткань обеими руками. Их глаза встретились – затуманенные и дикие, – и Айони кивнула.

– Сорви его, – выдохнула она. – Сейчас.

Элм втянул ее нижнюю губу в рот и легонько сжал между зубов.

– Умоляй меня.

Она вдохнула, собираясь не то поцеловать его, не то проклясть…

И ее внимание привлек какой-то шум. Она перевела взгляд на дверь в погреб, которая оказалась открыта.

Филик Уиллоу со своими собаками и книгами застыл на пороге, широко распахнув глаза.

Элм убрал руки от Айони и бросил на целителя убийственный взгляд.

– Тебя не учили стучаться, Филик?

– Я… я стучал, честное слово… – взгляд Филика метнулся к Айони. – Прошу прощения, мисс Хоторн, я просто…

Он поспешил покинуть комнату, оставив собак. Одна из них устроилась в углу на своей подстилке из сена, а другая, виляя хвостом, подошла и лизнула Элма в лицо.

Элм потянулся к Айони, но она уже поднялась на ноги. Ее волосы напитались вином.

– Он не станет болтать, – поспешно сказал Элм, поправляя брюки, но Айони уже спешила к дверям. – Подожди, Хоторн! – крикнул Элм ей вслед. – Айони! Остановись!

Но она не остановилась.