Вика.

В доме тихо. Словно сама жизнь дает нам это мгновение. После всего, что произошло за последние месяцы, эта тишина кажется чем-то драгоценным.

Алиса давно спит. Ева с Сашей тоже ушли к себе.

За окнами медленно сгущается ночь. А я лежу рядом с Игорем, положив голову ему на грудь.

Слушаю его сердце. Ровное. Спокойное. Такое родное.

Его пальцы медленно перебирают мои волосы, осторожно, очень ласково. Словно он боится причинить мне боль одним прикосновением.

После обморока в СИЗО он вообще стал относиться ко мне ещё бережнее. Словно я сделана из стекла.

И иногда я ловлю на себе его взгляд.

Тревожный. Проверяющий всё ли в порядке. Будто он до сих пор не до конца поверил, что я действительно рядом. Что жива. Что самое страшное уже закончилось.

Я закрываю глаза, сильнее прижимаясь к нему.

И чувствую, как его рука тут же ложится мне на спину. Тёплая, надёжная, любимая.

— О чём думаешь? — тихо спрашивает он.

Я улыбаюсь.

— О тебе.

Я чувствую, как он усмехается. Грудь под моей щекой едва заметно вздрагивает.

— Хорошее занятие.

Я тихо смеюсь. Впервые за долгое время легко, без боли, без страха. Просто потому, что мне хорошо рядом с ним. Очень хорошо.

Я поднимаю голову. Смотрю в его глаза. Даже в полумраке они кажутся невероятно родными.

— Я люблю тебя, — говорю тихо.

Просто потому, что мне хочется это сказать. Ещё раз. И ещё. Столько раз, сколько потребуется. Даже бесконечность…

Игорь смотрит на меня несколько секунд. Так внимательно, что у меня начинает быстрее биться сердце.

А потом касается ладонью моей щеки. Нежно. Очень нежно.

— Я знаю.

Его голос становится хриплым. Тёплым. Полным чувств.

— И всё равно никогда не устану это слышать.

У меня внутри становится совсем тепло. Так тепло, что хочется заплакать. От счастья. От безграничной любви к этому человеку. От того, что после всего пережитого мы всё ещё здесь. Вместе.

— Я серьёзно, Игорь.

Я прижимаюсь щекой к его ладони.

— Иногда мне кажется, что слов просто не хватает.

Он смотрит на меня не отрываясь.

— Ты стал для меня больше чем любимый человек… Моей семьёй. Моим спокойствием. Моим счастьем.

Голос предательски дрожит. Потому что я говорю правду. Самую настоящую, и искреннюю.

— Я не представляю своей жизни без тебя.

Игорь закрывает глаза. Словно мои слова попадают прямо в сердце. А потом наклоняется и осторожно касается губами моего лба. Долго. Трепетно.

— А я без тебя не хочу её представлять, — шепчет он.

Я чувствую, как внутри всё сжимается от любви к нему. Так сильно, что становится трудно дышать.

— Ты знаешь, чего я испугался больше всего тогда? — вдруг тихо спрашивает он.

Я поднимаю взгляд. Он смотрит куда-то поверх меня. Будто снова возвращается в тот страшный вечер.

— Что не успею сказать тебе ещё раз, как сильно люблю тебя.

У меня сразу начинают щипать глаза. Я беру его руку. Переплетаю наши пальцы.

— Тогда слушай внимательно, — шепчу я. — Потому что я буду говорить это тебе ещё очень долго.

На его губах появляется улыбка.

— Да?

— Да.

Я прижимаюсь к нему ещё ближе. Слушаю биение его сердца, улыбаясь сквозь слёзы.

— Я люблю тебя, Игорь.

— И я люблю тебя, Вика.

Он целует меня в макушку. Медленно проводит рукой по волосам. И в этот момент мне кажется, что никакие беды больше не способны разрушить то, что есть между нами. Потому что после всего пережитого наша любовь стала только сильнее.

* * *

На следующий день я еду в больницу к отцу. Одна. Игорь хотел поехать со мной, как всегда. Но я уговорила его остаться дома с Алисой.

Сказала, что справлюсь. Что это просто обычный визит. Хотя сама прекрасно понимаю — обычным он не будет. Ничего уже давно не бывает обычным.

Пока поднимаюсь по лестнице, чувствую странное волнение. Словно снова становлюсь маленькой девочкой, которая идёт к папе за поддержкой.

Только теперь всё наоборот. Теперь поддержка нужна ему.

Когда я захожу в палату, отец сидит на кровати. Уже не такой бледный, как раньше, не такой беспомощный.

После инсульта он сильно изменился. Постарел. Осунулся. Но в его глазах снова появилась жизнь, и от этого у меня внутри становится теплее.

— Привет, пап, — улыбаюсь я, и подхожу ближе.

Он тоже улыбается. Пока ещё немного неуверенно. После болезни речь даётся ему тяжело, но с каждым днём становится лучше.

— Привет... дочь...

Я чувствую, как сжимается сердце. Потому что ещё недавно врачи вообще не знали, сможет ли он нормально говорить.

Я осторожно обнимаю его. А потом устраиваюсь рядом.

Мы начинаем говорить о самых простых вещах. Об Алисе, о которой ему рассказал Игорь пока я была в реанимации. О погоде. О доме. О том, как идёт подготовка к выписке. Точнее, как шла. О свадьбе, которую пришлось перенести.

Я специально выбираю лёгкие темы. Безопасные для него. Потому что не хочу рассказывать ему правду.

Не хочу, чтобы он снова переживал. Не хочу говорить о Лене. О выстреле. О СИЗО. О том, во что превратилась наша семья. Ему и так досталось слишком много.

Поэтому я улыбаюсь. Рассказываю про Алису. Про её рисунки. Про то, как она скучает по дедушке. И какое-то время мне даже кажется, что всё получается.

Что разговор действительно останется лёгким.

Но потом отец вдруг замолкает. Надолго. Смотрит на свои руки.

А потом медленно поднимает взгляд на меня. И в его глазах появляется такая боль, что мне сразу становится тревожно.

Он смотрит долго. Очень долго. Будто собирается с силами. Будто подбирает слова. А потом тихо говорит:

— Сколько же ты перенесла... моя девочка...

У меня мгновенно перехватывает дыхание. Сердце болезненно сжимается. Так сильно, что становится трудно вдохнуть.

Я смотрю на него, и понимаю. Он знает. Может быть не всё. Может быть не каждую деталь. Но знает достаточно.

В его глазах нет вопросов. Только боль. Отцовская. То чего мне так не хватало. Та, которую невозможно спрятать.

И в этот момент мне вдруг снова хочется стать маленькой. Чтобы он просто обнял меня и сказал, что всё будет хорошо. Как раньше.

Только теперь я уже взрослая, а он смотрит на меня с такой тоской, словно ему больно от того, что он не смог защитить меня от всего, через что мне пришлось пройти.

У меня начинает дрожать подбородок. Я вижу боль в глазах отца. Вижу его чувство вины. Вижу, как тяжело ему смотреть на меня сейчас.

И мне становится страшно. Не за себя. За него. Потому что врачи столько времени боролись за его здоровье. Потому что я знаю, как опасны для него сильные переживания.

Поэтому я быстро накрываю его руку своей ладонью и заставляю себя улыбнуться.

— Папа, не надо...

Голос получается тихим. Мягким.

— Не нервничай, пожалуйста. Всё хорошо. Правда.

Конечно, это не совсем правда. Мы оба это понимаем. Слишком многое произошло. Слишком многое невозможно забыть.

Но я жива. Алиса жива. Игорь рядом.

И именно за это сейчас хочется держаться.

— Всё уже позади, — говорю я тихо, и уверенно. — Правда.

Отец тяжело вздыхает.

А потом вдруг раскрывает руки, и я больше не могу сдерживаться. Сама придвигаюсь ближе. Обнимаю его.

А следующую секунду он прижимает меня к себе.

Крепко. По-отцовски. Так, как не обнимал уже очень давно.

Я закрываю глаза, и что-то внутри меня сразу ломается.

Потому что я вдруг понимаю, как сильно мне этого не хватало. Как сильно я устала быть сильной. Делать вид, что справляюсь. А сейчас я просто дочь.

Я утыкаюсь лбом ему в плечо. А отец осторожно гладит меня по волосам. Совсем как в детстве.

— Девочка моя... — шепчет он.

И от этих слов становится ещё больнее. Потому что в них столько любви. Столько нежности. Столько сожаления. Я чувствую, как его ладонь чуть заметно дрожит.

А потом слышу совсем тихое:

— Как же ты похожа на свою маму...

Я замираю, медленно поднимаю голову. Отец смотрит куда-то вдаль, будто видит сейчас не меня.

А женщину, которую любил всю жизнь. Мою маму… Мою настоящую маму…

— Те же глаза... — говорит он едва слышно. — Та же улыбка...

В его голосе столько тоски, что у меня начинает щемить сердце.

Мама…

Всю жизнь это слово было для меня чем-то далёким. От матери Лены, я никогда не чувствовала особой любви. А теперь мне вдруг отчаянно хочется узнать о ней больше. О моей родной маме. Которая так и не успела подержать меня на руках.

Услышать о ней от человека, который любил её сильнее всех. Я осторожно сжимаю руку отца.

— Расскажи мне о ней...

Он переводит взгляд на меня.

— О ком?

Я улыбаюсь сквозь подступающие слёзы.

— О маме.

Ком снова подкатывает к горлу.

— Расскажи мне о Виктории...

Я делаю короткую паузу.

— О женщине, которую ты любил всю жизнь.

Отец долго смотрит на меня, и я вижу, как меняется его взгляд.

Он медленно проводит ладонью по моим волосам.

Я не отпускаю руку отца. Сижу рядом с ним и боюсь даже пошевелиться.

Он по прежнему молчит. Смотрит куда-то в окно. Туда, где медленно качаются ветви деревьев.

На его губах появляется едва заметная улыбка. Такая грустная и одновременно светлая, что у меня сжимается сердце.

— Твоя мама была удивительной женщиной...

Я задерживаю дыхание, боясь пошевелиться.

— Доброй. Очень доброй.

Он слегка качает головой, будто сам до сих пор не может поверить, что такие люди вообще существуют.

— Она никогда не умела проходить мимо чужой беды. Никогда.

Я улыбаюсь сквозь слёзы. Мне хочется представить её.

Увидеть, понять, какая она была.

— Иногда я даже злился на неё, — тихо усмехается отец. — Потому что она готова была помочь любому человеку. Абсолютно любому.

Его взгляд становится теплее.

— Она верила в людей. Верила искренне. До конца. Даже когда её разочаровывали.

Он ненадолго замолкает.

— И никогда никого не ненавидела.

У меня внутри что-то болезненно сжимается. Потому что я невольно думаю о Лене. О том, как одна ненависть смогла разрушить столько жизней.

Отец осторожно поглаживает мою ладонь.

— Она была очень нежной. Очень светлой. Когда она улыбалась, мне казалось, что весь мир становится лучше.

Я чувствую, как на глаза снова наворачиваются слёзы.

Потому что он говорит о ней так, словно она ушла вчера. Не двадцать с лишним лет назад. А вчера. И я понимаю…

Он до сих пор любит её. По-настоящему. До сих пор.

— Я был совсем молодой, когда встретил её, — тихо говорит он. — И сразу пропал.

Я невольно улыбаюсь.

— Сразу?

Отец тихо смеётся, впервые за весь разговор.

— Сразу.

Он качает головой.

— Увидел её и понял, что всё. Она моя! Пропал окончательно.

Я смотрю на него и вдруг вижу не пожилого мужчину после тяжёлой болезни.

А молодого мужчину.

Влюбленного, и счастливого.

— Она была моей первой настоящей любовью.

Он произносит эти слова так тихо, будто боится спугнуть воспоминание.

— И единственной. Я любил её больше жизни. И сейчас люблю.

Он опускает взгляд. На наши переплетённые руки.

— Такие чувства не проходят, Викуша… Никогда.

Я крепче сжимаю его ладонь, а он вдруг смотрит на меня.

Долго, и очень внимательно. И улыбается.

С любовью, теплом. С такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

— А знаешь, что самое удивительное?

Я вопросительно смотрю на него, а отец осторожно касается моей щеки.

— Ты невероятно похожа на неё.

У меня внутри всё замирает.

— Те же глаза.

Он улыбается.

— Та же улыбка.

Я чувствую, как по щекам текут слёзы.

Но не отворачиваюсь, не прячу их.

— Та же доброта. Тот же характер. Та же способность любить людей даже тогда, когда они этого не заслуживают.

Голос отца становится совсем тихим.

— Иногда я смотрю на тебя и мне кажется, что вижу её.

У меня сжимается сердце, так сильно, что становится больно.

Отец аккуратно убирает прядь волос с моего лица, и улыбается сквозь собственные слёзы.

— Ты взяла от неё всё самое лучшее, моя девочка.

Я закрываю глаза, впервые за долгие годы чувствуя не пустоту, когда думаю о маме. А тепло.

Я долго молчу после рассказа отца. Сижу рядом с ним, держу его за руку и смотрю в окно. На серое небо, на людей во дворе больницы, на деревья.

На что угодно. Только не на него. Потому что понимаю: если сейчас не скажу правду, потом уже не смогу. Слишком долго я носила её в себе. Слишком долго боялась.

Я медленно выдыхаю.

— Пап...

Отец переводит на меня взгляд, спокойный. Внимательный.

— Да, дочь?

Я опускаю глаза на свои руки.

Пальцы дрожат, как у маленькой девочки перед признанием.

— Я должна тебе кое-что рассказать.

В груди становится тяжело. Сердце начинает биться быстрее.

Отец ничего не говорит. Просто ждёт. Не торопит меня, и за это я ему благодарна.

Я собираюсь с силами.

— Я ведь не из-за работы тогда уехала.

В палате становится тихо. Я слышу только собственное дыхание.

— Пять лет назад я просто сбежала.

Голос предательски дрожит.

— От себя. От своих чувств. От своей жизни.

Отец внимательно смотрит на меня, не перебивает, не задаёт вопросов.

— Я полюбила Игоря ещё тогда.

Слова наконец вырываются наружу. После стольких лет. После стольких попыток их спрятать.

— Когда он был с Леной.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Даже сейчас, спустя столько времени.

Мне тяжело это произносить. Тяжело вспоминать.

— Я понимала, что это неправильно. Понимала каждый день. Каждую минуту. Поэтому и уехала.

Я невесело улыбаюсь опуская голову.

— Думала, что расстояние всё исправит. Что забуду его. Что смогу жить дальше.

Смотрю на свои ладони, и вспоминаю. Лондон, одиночество, страх, беременность, ночи без сна, слёзы. И ожидание рождения дочери.

— Но… Когда я уезжала, я уже была беременна…

Голос становится совсем тихим.

— А потом появилась Алиса.

И в этот момент на моих губах сама собой появляется улыбка. Полная любви. Потому что стоит мне подумать о дочери, как весь мир меняется.

— Моя девочка… Моя маленькая Алиска.

Перед глазами сразу возникает её лицо. Её улыбка, смех, маленькие нежные ладошки.

Её голос.

— Знаешь...

Я медленно поднимаю взгляд на отца.

— Мне было очень страшно тогда. Очень… Я была одна в чужой стране. Без семьи, без поддержки. Без понимания того, что делать дальше.

Слёзы начинают медленно катиться по щекам.

— Но потом я впервые взяла её на руки. И всё для меня изменилось. Абсолютно всё.

Голос дрожит всё сильнее, от разрывающих меня эмоций.

— И я поняла, что больше никогда не буду одна. Потому что у меня появилась она. Моя дочь.

Я улыбаюсь сквозь слёзы.

— Поэтому я ни о чём не жалею, пап.

Ни о чём. Это правда. Самая честная правда в моей жизни.

— Да, было больно. Да, было сложно. Да, я совершила много ошибок. Но если бы мне предложили прожить всё заново...

Я качаю головой, и все же вытираю слезы.

— Я всё равно выбрала бы этот путь. Снова. И снова. И снова. Потому что без неё я уже не представляю свою жизнь.

По щекам текут слёзы. Но внутри почему-то спокойно.

— А потом в мою жизнь вернулся Игорь.

Я улыбаюсь уже совсем по-другому.

— И оказалось, что всё это время он тоже любил меня.

Сердце наполняется теплом.

— Я люблю его, пап. Очень люблю. Наверное, так, как ты любил маму.

Я опускаю взгляд, на наши с отцом руки.

— И что бы ни случилось дальше... я счастлива. Потому что у меня есть Алиса, есть Игорь, есть наша семья. И ради этого счастья я готова была пройти через всё ещё раз.

После моих слов в палате становится совсем тихо. Я вижу, как меняется лицо отца. Как дрожат его губы. Как в глазах появляется такая боль, что мне самой становится тяжело дышать.

Он смотрит на меня долго. Будто заново пытается осознать всё, что я только что рассказала.

Пять лет. Пять долгих лет. Одна. Беременная. В чужой стране. Без семьи. Без поддержки. Без него.

И вдруг я вижу, как его глаза наполняются слезами. Он резко притягивает меня к себе. Так крепко, как только может.

Я сразу утыкаюсь лицом ему в плечо, и в следующую секунду чувствую, как его губы касаются моей макушки.

Его рука начинает гладить мои волосы. Бережно. Словно я снова маленькая. Словно мне снова пять лет.

— Господи… — голос отца дрожит.

Сильно, неконтролируемо.

— Девочка моя...

Я зажмуриваюсь, потому что от этих слов внутри всё начинает ломаться.

— Родная моя...

Он снова целует меня в волосы, и я чувствую, как на мои волосы падают его слёзы.

— Совсем одна… — его голос становится хриплым. — В чужой стране… Беременная...

Я уже не могу сдерживаться. Слёзы текут по щекам сами собой.

— Как же ты это перенесла...

Его ладонь прижимается к моему затылку.

— Родная моя...

И в этот момент я понимаю, что он плачет. По-настоящему.

Не из-за себя. Из-за меня. Из-за тех лет, которых не было рядом. Из-за боли, которую не смог разделить со мной.

— Прости меня...

Я вздрагиваю, поднимая голову. Смотрю на него сквозь слёзы.

— Пап...

Но он качает головой.

— Прости. Я должен был быть рядом. Должен был защитить тебя. Помочь тебе. Поддержать. А меня не было.

У меня болезненно сжимается сердце. Потому что я вижу, насколько искренне он сейчас говорит. Насколько сильно винит себя.

— Я был плохим отцом...

— Нет!

Слова вырываются у меня раньше, чем я успеваю подумать. Я сразу хватаю его за руки.

Крепко, изо всех сил.

— Нет, пап.

Я качаю головой, снова и снова.

— Не говори так. Никогда не говори так.

Он смотрит на меня растерянно.

А я плачу уже открыто, не скрывая.

— Ты всегда был самым лучшим отцом. Всегда.

Я чувствую, как дрожит мой голос. Как горло сдавливает слёзный ком.

— Самым лучшим. Ты слышишь?

Он закрывает глаза.

— Я никогда не чувствовала себя нелюбимой тобой. Никогда. Ты любил меня. Всегда любил. И я это знала.

Я улыбаюсь сквозь слёзы.

— Даже когда была маленькой. Даже когда выросла. Я всегда знала, что ты меня любишь.

По лицу отца тоже текут слёзы, и он снова обнимает меня.

А я прижимаюсь к нему, как можно крепче.

— Я люблю тебя, пап. Очень люблю. И всегда любила.

Он долго ничего не отвечает.

Просто гладит меня по волосам. Потом медленно тянется рукой к шее. Под ворот больничной рубашки. И достаёт тонкую цепочку.

Я удивлённо смотрю на него. На небольшой медальон, который лежит в его ладони. Старый, красивый. Бережно хранимый долгие годы.

Отец смотрит на него несколько секунд. Так, будто держит в руках часть своей жизни. А потом осторожно вкладывает его в мою ладонь.

— Это принадлежало твоей маме.

У меня перехватывает дыхание, и начинают дрожать руки.

— Пап...

— Она почти никогда его не снимала.

В его голосе появляется тёплая грусть.

— А после её смерти я хранил его все эти годы.

Он накрывает мою ладонь своей, сжимая медальон между нашими пальцами.

— Думаю... теперь он должен быть у тебя.

Я смотрю на маленькое украшение сквозь слёзы, и мне кажется, будто сердце начинает биться быстрее. Потому что это не просто вещь. Это часть мамы. Часть женщины, которую я никогда не знала. Но которая всю жизнь была рядом незримой тенью. Я осторожно прижимаю медальон к груди, и впервые чувствую, будто стала чуть ближе к ней.

Чуть ближе к своей маме… К своей родной маме…