Полгода спустя

На некоторых женщин хочется смотреть. Другими — обладать. О третьих писать баллады. Элен Паттерс и ее маленькие черные глаза, похожие на два блестящих оникса, вызывали у стоящего напротив мужчины одно желание: бежать, пока не поздно.

Она уже минут десять не произносила ни слова, и в кабинете слышался только шорох листов бумаги в личном деле, которое Элен неторопливо листала, изредка едва заметно кивая каким-то своим мыслям. Пасмурное лондонское небо не пропускало ни лучика через большое окно за спиной хозяйки, отчего без того темная из-за отделки вишневыми деревянными панелями комната казалась еще мрачнее. Громко тикали старые напольные часы, действуя на нервы не меньше затянувшейся паузы.

Военная муштра давно научила Анджея терпению, и стоя со сцепленными за спиной руками с идеально прямым разворотом плеч, он преувеличено равнодушно наблюдал, как мелькали перед всесильной «Крылатой Элен» страницы его биографии.

Ему это прозвище казалось глупым: возможно, оно было актуально в отношении юной девчушки, которая будто ангел небесный сбрасывала на фашистов божью кару со своего легендарного «Спитфайера». Но сегодня, через восемнадцать лет после капитуляции Германии, превратившие Элен в акулу самолетостроительного бизнеса, вдобавок баллотирующуюся в парламент и безо всяких сомнений метившую в министры, ее не хотелось назвать посланницей Господа.

Впрочем, крылья есть и у гарпий. Анджей был уверен, что полковник ВВС Великобритании прекрасно знала и об этой своей кличке, давно прилипшей к ней среди солдат и газетчиков.

— Что ж, сержант Мицкевич, — Элен с затаенной насмешкой назвала его фамилию и поджала подчеркнутые черничной помадой губы. — Думаю, вы идеальный кандидат.

Ее едкий взгляд прошелся по традиционной форме цвета хаки на достаточно развитой, пусть и далекой от «бугрящихся мышц» фигуре Анджея, и он невольно ощутил себя товаром невольничьего рынка. Даже голос этой женщины ассоциировался с хрустом битого стекла под солдатским сапогом.

— Кандидат для чего? Мэм, — спешно добавил он вежливости в тон, припомнив наставления капитана Холлуэла.

«Черт его знает, почему она вызвала именно тебя, Мицкевич, но только не зли ублюдскую Гарпию! Сделай все, что попросит».

Элен прищурилась, как довольная кошка у огня — внешний вид сержанта явно ей понравился. На мгновение Анджей подумал даже, что он понадобился в качестве молоденького любовника. Но, во-первых, это был бы дико странный выбор: в казармах прямо сейчас можно найти с десяток куда более смазливых мальчиков без ломаных носов, и для этого уж точно не пришлось бы с таким тщанием изучать личное дело. А во-вторых, и это понимание пришло с толикой удивления, как только Элен грациозно поднялась с кресла и медленно обошла стол — такой особе не нужно ни малейшего усилия, чтобы заполучить в постель хоть самого Рока Хадсона.

Сколько ей, около сорока? Хотя нет, легенды гласили, что впервые в АТА она пролезла, будучи несовершеннолетней. Морщин на обрамленном в пышное черное каре худом и слегка надменном лице было совсем немного, только в уголках глаз и полных губ, так сильно выделяющихся за счет помады. Но глаза… черные, пронизывающие, как два отточенных кинжала, они казались одолженными у старухи. В них будто навсегда застыла смерть. И при этом высокая стройная фигура могла похвастать истинно военной выправкой, словно специально подчеркнутой угловатым твидовым пиджаком темно-коричневого цвета в мелкую бордовую клетку и такой же строгой юбкой.

— «Мэм», — хмыкнув, передразнила Элен и неспешно начала обходить все еще не изменившего положения Анджея по кругу, будто впрямь рассматривала товар на витрине. — Сержант, неужели вы не знаете, как положено обращаться ко мне?

— Виноват, — тут же исправился он, вперив слепой взгляд в окно прямо перед собой, за которым мелко стучал июньский дождь. — Полковник Паттерс, разъясните цель моего визита и задачи.

Он уже не мог видеть Элен, не повернувшись, но ее тяжелые, восточные духи комком встряли в горле.

— Все просто, сержант Мицкевич. Выставив свою кандидатуру на выборы в Палату Общин, я вновь обратила на себя много не самого приятного внимания. И если у меня нет проблемы в том, чтобы обеспечить свою безопасность, то моя дочь Габриэлла… не столь подготовлена. Меня очень тревожит, что она может попасть в сомнительное окружение, а навыков самозащиты у нее нет. Я предлагаю вам стать ее телохранителем.

— Что? — неуклюже кашлянул Анджей, на долю секунды растеряв невозмутимость. — Кхм, простите, полковник. Не совсем понимаю, почему для выполнения гражданской задачи вы хотите привлечь действующего сержанта внутренней армии. Это не моя компетенция, и уверен, что охранные агентства предоставят вам куда более подходящего, специально обученного человека.

Он старался как мог, чтобы в разумных доводах не было ничего лишнего, ни единой эмоции. И беспокойно дернулся, когда сзади ему на короткие белобрысые волосы покровительственно легла женская ладонь. Элен скользнула пальцами по вороту его формы, словно не замечая, как кожа на шее Анджея покрылась мурашками: он боялся оскорбить ее, если отстранится, и в то же время ему было дико странно и неприятно чувствовать эти касания.

— Наивный милый мальчик, — нараспев протянула она, к великому облегчению отошла на полшага и вновь показалась перед его глазами. — Неужели ты думаешь, что я рискну своей единственной дочерью, чтобы проверить, перекупят мои политические соперники наемника или нет? Доверять можно лишь тем, кто носит погоны. Кто всегда подчиняется приказам.

— Это нелогично, — сухим басом отрезал Анджей. — Мне отдает приказы капитан Холлуэл. Ему — вышестоящее начальство, и так вплоть до премьер-министра Макмиллана и Её Величества королевы. В этой цепочке достаточно одного неправильного звена, чтобы я получил приказ прекратить защиту вашей дочери и вернулся в казармы.

— О, а ты действительно не глуп, — удовлетворенно кивнула Элен и сложила руки на груди. — В таком случае, тянуть не стану: я уже составила бумагу для своего старого друга, генерала Тобайла. С завтрашнего дня ты считаешься уволенным из вооруженных сил Великобритании и переходишь под мое единоличное командование.

— В каком смысле? — Анджей недоверчиво сузил глаза. — За какой проступок меня увольняют?

— Как минимум за эту кривую мазню, которая называется твоим личным делом.

Он осекся и с силой сжал зубы — так, что челюсть заныла. Не перечить. Не спорить. Эта женщина способна одним словом разрушить его жизнь, которую он столько лет тщательно строил по кирпичику.

— Не понимаю, о чем вы, полковник, — гордо подняв выбритый квадратный подбородок, заявил Анджей.

Элен повернулась к столу, вырвала из папки верхний лист и демонстративно его скомкала. Красный лак на ее ногтях делал без того узловатые пальцы похожими на когти, так небрежно раздирающие на части чужую жизнь. Черные глаза при этом победно блестели, а с черничных губ не сходила кривая насмешка.

— Анджей… Мицкевич, — презрительно выплюнула она его фамилию. — В шесть лет сбежал из Штуттгофа и с помощью добрых людей добрался до Великобритании… Давай, Анджей. Скажи хоть слово по-польски.

— Я забыл родной язык. На моих глазах фашисты расстреляли всю мою семью, и от нервного потрясения я два года заново учился говорить, уже здесь, в приюте, — достаточно четко отрапортовал Анджей годами работавшую ложь.

В конце концов, он далеко не первый и не последний беженец: вся Европа после Второй мировой перемешалась, как адский салат. Гражданство Великобритании он получил давным-давно. А такая история всегда отрезала любые вопросы, которые тут же сменялись на сочувствие к несчастному ребенку, особенно когда он показывал уродское (фальшивое?) клеймо под ключицей.

Но не у Элен Паттерс. Вряд ли бы ее разжалобил вид старого ожога в виде буквы «Р».

Она запрокинула назад голову, так, что черные волосы рассыпались по квадратным плечам, и вдруг… расхохоталась. Громко, заливисто, будто услышала замечательный анекдот. Анджей передернулся — звук был пугающим, неестественным. Напоминал старую рекламу, в которой юная «Крылатая Элен» снималась лично, чтобы продать сконструированные на ее первом заводе самолеты.

— Ты молодец, мальчик, — отсмеявшись, она по-учительски погрозила ему пальцем. — Но тебе еще учиться и учиться. Никто не говорит о подобных вещах так безразлично. А самое дурное в этом вранье то… Что ты забываешь, кому его пытаешься втюхать.

Будто неуловимый щелчок, и вот уже на лице Элен не осталось ни следа веселья. Она бросила комок бумаги из личного дела сержанта ему под ноги, и затем преодолела разделявший их шаг и встала практически нос к носу с ним: даже рост у них оказался почти на одном уровне благодаря ее внушительным каблукам.

— Сопливый щенок, — процедила Элен, чуть заметно кривясь. — Я перегоняла самолеты на линию фронта в семнадцать лет, а в восемнадцать уже сама сбрасывала бомбы на нацистов. Я катапультировалась пять раз, и каждый раз прорывалась к своим с боем через горы трупов. Я стреляла этим мразям в лица, я помню запах гнилой нацистской крови и вид их вышибленных мозгов. И ты, лживый маленький ублюдок, думаешь, что сейчас я не узнаю арийской морды?!

Анджей хотел выдержать ее взгляд. Хотел смотреть смело и не дрогнуть, не признать правоту легендарной женщины, продолжать гнуть свою, собранную покойным дядюшкой линию, уже восемнадцать лет спасавшую его от гибели и позора… И не смог.

Грязная вода. Ступени. Крики за его спиной, отчаянные предупреждения — не ходи, не смотри. Его вопль ужаса, когда в затопленном берлинском метро видит плывущие по черной глади тела и чемоданы. И копну растрепавшихся светлых маминых волос…

И Анджей позорно опустил глаза, сжав кулаки до хруста суставов.

— Как тебя зовут, немчонок? — обличающе прошептала Элен.

— Герхард Гренц, — выдавил он забытое имя, покрытое пеплом родного горящего Берлина и пылью долгих дорог.

Элен лишь кивнула и вернулась за стол. Небрежно откинула в сторону его личное дело и достала из кучи папок другой лист, испещренный набранными на печатной машинке словами. Что-то вписала в несколько пустых строк и протянула бумагу Анджею. Он шагнул вперед и машинально принял документ, и от самого заголовка его прошиб ледяной пот. По позвонкам стекла щекотная капля, хотя в кабинете двухэтажного особняка в Хэмпстед-Гарден было прохладно: сезон дождей выстудил Лондон до плесени на фундаментах.

— Рабский контракт, полковник Паттерс? Серьезно? — Анджей задрал бровь. — И с чего вы решили, что я это подпишу?

— С того, что мы оба знаем, кто ты. И что даже духу твоего не должно быть в британских вооруженных силах, — спокойно заметила Элен, потянувшись к изящному серебряному портсигару. — Мне достаточно одного звонка генералу Тобайлу, и твоя участь будет предельно печальной. Да, мы больше не занимаемся интернированием сомнительных личностей, а ты явно был слишком юн, чтобы принимать участие в каких-либо диверсиях… Но поверь, если твои сослуживцы узнают, что ты немец, долго тебе не протянуть. Половина из них — сироты, чьих родителей погубили нацистские бомбы.

— Вы поэтому меня и выбрали, — с горечью признал Анджей. — Поняли, что можете меня шантажировать.

— Шантаж — громкое слово, — Элен закурила сигарету и откинулась в кресле, продолжая смотреть на сержанта, как на таракана. — Сделка, так лучше. Или ты продолжаешь играть в гордость, и завтра же твой великий обман вскроется… Или ты теперь мой со всеми потрохами.

— Но зачем рабство? — Анджей раздраженно откинул документ на стол. — Вы можете приказывать мне на правах старшего по званию. Можете просто принять меня на работу, как любого обычного…

— Как ты и сам успел заметить, старших по званию у тебя сильно много. А мне нужна безусловная верность, исключительная. Без права развернуться и уйти, без оговорок и границ. Иначе я не смогу доверить тебе Габриэллу. Не переживай, контракт не бессрочный — только до сентябрьских выборов. Уволен из армии ты временно и номинально, но это позволит тебе законно не выполнять ничьих распоряжений кроме моих. Зато после, если ты будешь стараться как следует и не разочаруешь меня, я не просто восстановлю твое звание: сам не заметишь, как уже будешь носить погоны капитана. Взлетишь как «Спитфайер», немчонок.

Элен усмехнулась и выдохнула длинную струйку дыма, быстро дошедшую до рецепторов Анджея. Табак у бывшей летчицы был крепчайший, даже в горле запершило. И подход у нее, как у настоящей бизнесвумен: капля давления, капля шантажа и угроз, но и чуть-чуть соблазна, чтобы не убить все рвение.

Честно сказать, перспективы она обрисовала вполне интересные. Протекция такой легенды, как Элен, могла бы изменить его тихую и унылую полковую жизнь в очень даже радужную сторону. До выборов всего два месяца, по сути ничто. Защитить какую-то девчонку… уж всяко не сложнее, чем ползти по грязи и под дождем в полной амуниции, включая противогаз.

Но отдать свободу, отдать по сути себя в полное распоряжение самой Гарпии?

— Рабские отношения такая древность, ими после войны практически никто не пользуется, а сам закон уже дважды собирались отменить за его ненадобностью. Я никак не возьму в толк, зачем прибегать к столь радикальным и странным мерам, — осторожно попробовал Анджей избавить себя от необходимости подписывать отказ от свободы воли. — Вас не устроит слово мужчины? Слово солдата?

— Слово немца — никогда, — прошипела Элен и затушила сигарету в пепельнице, с силой вдавив окурок в хрусталь. — Если бы меня устраивали полумеры, я бы не была той, кем являюсь. У закона о рабстве, сколь бы древним он ни был, есть удобная лазейка. С этой бумагой я не только становлюсь твоей госпожой, но и наделяю тебя особыми полномочиями. Если защита Габи потребует от тебя самых суровых мер, ты будешь действовать на основании Права, которое я передаю тебе, как мать. Раб — рука хозяина. Отныне — моя рука.

Это был железобетонный аргумент в ее пользу. Право на убийство из самозащиты или защиты самых близких издревле лежало в фундаменте законодательной системы многих стран. В упрощенной форме без учета нюансов оно означало, что любой человек вправе защищать себя, своих любимых и свое имущество без уголовной ответственности в случае причинения вреда или даже смерти напавшего первым. Кроме того, в письменной форме Право на собственное умерщвление можно дать, что актуально в случае эвтаназии смертельно больных. Иными словами, если бы жизни и здоровью Габриэллы что-то всерьез начало угрожать, Элен как мать имела Право тут же убить агрессора безо всяких для себя последствий. И росчерком пера она передала это Право Анджею.

Ловко. Идеально. Лучшего телохранителя, чем тот, кому официально разрешено устранить на месте любую угрозу его объекту, просто не представить. На такой дерзкий ход способна лишь истинная Гарпия.

И все же слишком редко сейчас встречались рабские отношения: пришлось хорошенько напрячь извилины, чтобы вспомнить хоть что-то о потерянном во времени законе, пока не подписался на полную кабалу.

— Хорошо, но где мои гарантии? — напряженно вгляделся Анджей в текст контракта еще раз. — Прописана дата окончания, мои обязанности и полномочия… Даже как посмотрю запрет на перепродажу. Но что если срок выйдет, и вы просто выпнете меня на улицу, не восстановив в звании? С вашей стороны это была бы отличная месть всей моей нации.

Анджей дошел до последних строк и туго сглотнул: запрета на телесные наказания и использование его в сексуальных целях он не нашел. Что ж, остается лишь надеяться, что для Элен спать с немцем все равно, что со свиньей. Тем более, если по приказу. А вот выпороть просто для личного удовольствия…

Он нервно повел плечом.

— А вот тут все зависит только от тебя, немчонок, — холодно улыбнулась Элен. — Если у меня не будет никаких претензий к твоей работе, причем заметь, я не учитываю мнение Габи: она в любом случае будет в бешенстве от постоянного сопровождения — тогда мы и поговорим о том, каких погон ты достоин. Запомни главное: ты выполняешь только мои приказы и ничьи больше. Выполняешь без вопросов. Непослушных рабов ждет уголовное наказание, если помнишь.

Из уроков истории Анджей знал, что когда-то за непослушание или побег от хозяина рабов ссылали в шахты. После немецких бомбардировок шахт давно не осталось, и теперь нарушение контракта грозило статьей и судом что для раба, что для господина. Разве что последние могли отделаться штрафом или условным сроком за неоговоренное заранее насилие или лишение базовых физиологических условий: еды, одежды, сна. Может, поэтому рабство считалось пережитком прошлого — в условиях рыночной экономики куда проще и дешевле наемный труд, здоровая конкуренция и минимизация ответственности.

— Вы не оставляете мне выбора, полковник, — Анджей нахмурился и потянулся за ручкой. — И все же есть какая-то странная ирония в том, что героиня войны доверяет жизнь своей драгоценной дочери немцу.

— Это если бы дочь была драгоценной, а не занозой в моем заду и угрозой всей предвыборной кампании. Так что обсудим еще один важный момент: твой истинный функционал.