Эмили проснулась от холода.

Сначала она не поняла, что ее разбудило. Сон уходил словно нехотя. Она растерянно моргнула, пытаясь вспомнить, где находится. Ноги затекли под тяжестью головы мужа — он все еще спал, лежа на спине и положив затылок на ее колени, и дыхание его было ровным, спокойным.

А потом на лицо упала первая капля — и Эмили окончательно пришла в себя.

Она подняла голову.

Небо над ними переменилось. Тучи, которые еще днем казались далекими и безобидными, теперь нависали низко — тяжелые, свинцовые, почти касающиеся верхушек деревьев. Солнце исчезло, будто его и не было. Ветер, до того ленивый, вдруг налетел порывом — злым, хлестким, срывающим с ивы листья и швыряющим их в воду. Старое дерево застонало, заскрипело ветвями.

С реки ощутимо потянуло прохладой — не той, вечерней, мягкой, а осенней, промозглой, которая пробирает до костей.

И во всем этом — явственно чувствовалось дыхание осени. Сейчас, как никогда, стало понятно, что лето заканчивалось.

Эмили поежилась.

— Джозеф, — позвала она, трогая его за плечо. — Просыпайся.

Он сел мгновенно — без сонной неги, сразу возвращаясь в реальность. Посмотрел на небо, на ее лицо, на побелевшие от холода пальцы.

— Дождь начинается, — проговорила она.

И тут же словно в подтверждение ее слов, небо разверзлось.

Это был не просто дождь. Это был ливень — стеной, плотной, хлещущей, как будто кто-то опрокинул над ними целое ведро воды. Вода заливала глаза, стекала за воротник, делала одежду тяжелой, липкой, неприятной. За какие-то секунды они промокли до нитки.

— Нужно укрытие! — крикнул Джозеф, — Мы не доберемся до поместья.

— Здесь недалеко есть старая охотничья хижина! — она показала рукой на тропу, вьющуюся вдоль берега.

Джозеф кивнул, не тратя слов на вопросы. Он уже поднимался, морщась от боли в ноге, опираясь на трость. Они принялись собирать вещи — плед, сумку, остатки еды, бутылку вина — все, что еще можно было унести.

Он потянул ее за руку в сторону тропы, но Эмили не двинулась с места.

— Лошади, — сказала она, кивнув туда, где недалеко под ивой стояли их кобылы, понурив головы. — Мы не можем оставить их под открытым небом.

— Эмили, — он старался говорить спокойно, но в голосе послышалось нетерпение, — в Шотландии в горах я ночевал под дождем. Конь стоял рядом, и с ним ничего не сделалось.

— Ты был с Дувом, — возразила она. — Он был молод. А наши кобылы старые. Мы их так не оставим.

Джозеф открыл было рот, чтобы возразить, но закрыл. Потому что препираться с женой под дождем ему вовсе не хотелось. Он смотрел на нее. Мокрую, дрожащую, с прилипшими к щекам волосами, с решительно сжатыми губами. Было понятно, что просто так она не уступит.

— Черт! — выругался он тихо, — Что ты предлагаешь?

— Там есть навес, — сказала она, уже направляясь к лошадям, — Мы заведем их туда. Это не займет много времени.

— Знаешь, — сказал он с усмешкой, — я, кажется, зря просил тебя не смотреть на меня как на бедного щеночка.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты на всех так смотришь. Даже на тех, кто в этом не нуждается.

— Лучше помоги мне! — она с трудом отвязывала кобылу, намереваясь взять ее под уздцы.

— Ты уверена, что там есть навес? — Джозеф подошел к своей.

— Да… В смысле нет… Раньше был.

— Ты что серьезно? — Джозеф остановился, не веря своим ушам и добавил язвительно, — То есть мы вернулись за лошадьми, потому что тебе показалось, что там есть навес, которого может не быть? Идеальный план!

— У тебя есть идея получше? — огрызнулась Эмили, но без злобы.

Джозеф недовольно вздохнул и пошел за ней. Через несколько минут среди зарослей действительно показалось темное пятно, позже проступили очертания небольшого приземистого строения.

Эмили шагнула вперед, раздвинула мокрые ветки и обернулась к мужу с торжеством:

— Вот видишь? Я же говорила, что там есть навес!

Он посмотрел на три покосившихся столба, на остатки крыши над ними, которая чудом не рассыпалась, и хмыкнул.

— Гениально! — в театральной манере рассмеялся он, — Лошади будут тебе благодарны. Теперь они умрут не под дождем, а под обломками.

Эмили фыркнула, заводя свою кобылу и привязывая. Джозеф последовал ее примеру.

— Надеюсь, что в этой лачуге, — он кивнул на хижину, — крыша получше и там хотя бы есть дрова.

Она продолжала стоять в задумчивости глядя на пустую кормушку для лошадей.

— О, нет! — он проследил за ее взглядом и простонал, — Только не говори, что сейчас мы пойдем искать им сено.

— Здесь нет сена, — она строго посмотрела на мужа, — пойдем внутрь.

— Что я слышу! Ты даже не заставишь меня скакать по лесу и рвать их любимую траву? Какое жестокосердие!

— Пойдем уже, — буркнула она и взяла его под локоть.

Дверь поддалась не сразу — скрипнула ржавыми петлями, нехотя открываясь. Они ввалились внутрь — оба мокрые, дрожащие, тяжело дышащие.

Джозеф прислонился к стене, перевел дух. Огляделся.

Внутри было черно — хоть глаз выколи. Эмили стояла, не двигаясь, боясь наступить на что-нибудь или споткнуться в незнакомом месте. Пахло здесь странно — сыростью, старым деревом, пылью и еще чем-то, от чего нос щипало. Каким-то острым, едким запахом, который она не могла узнать.

— Чем здесь пахнет? — прошептала она.

— Птицей, — ответил Джозеф. — Прижженными перьями. В таких местах охотники ощипывают дичь.

Эмили поморщилась.

— Не нравится? — спросил он язвительно, — Ваш тонкий аристократичный нос не привык к таким ароматам? Можно переночевать под навесом с лошадьми, — предложил он, — Если, конечно, он до утра не рухнет.

Эмили легонько ударила его кулачком по руке.

— Давай лучше разведем огонь.

Джозеф хмыкнул и начал шарить руками по стене, нащупывая что-то — то ли полку, то ли выступ.

— Что ты ищешь?

— Должны же быть здесь спички, — бормотал он. — Или кресало. Кто-то же здесь бывает. Отойди с прохода — я ничего не вижу.

Она прошла в хижину и услышала, как Джозеф чертыхается, его пальцы скользят по шершавому дереву и что-то падает на пол — должно быть, пустая коробка или старая тряпка.

— Нашел, — облегченно выдохнул он наконец и наощупь двинулся туда, где был очаг.

Раздался щелчок. Искра. Еще один. Еще.

— Чертово огниво, — прошипел он.

Потом — короткая вспышка, и маленький огонек лизнул трут. В темноте лицо Джозефа возникло словно из ниоткуда — сосредоточенное, с нахмуренными бровями, с рыжими волосами, прилипшими ко лбу.

— Слава богу, — выдохнул он и принялся шарить вокруг, подкладывая под огонь щепки. Те занялись не сразу — шипели, дымили, гасли — но Джозеф упрямо раздувал пламя, склонившись почти к самому полу.

Эмили опустилась на корточки рядом, протянула руки к первому слабому теплу.

— Ты не видишь? Здесь есть где-нибудь дрова?

— Кажется у той стены, — она оглянулась и показала рукой в темноту.

Он поднялся — опираясь на стену, морщась от боли, — и начал ощупывать темное пространство. Шаг, другой, третий. Наткнулся на что-то — выругался.

— Здесь, — сказал он наконец. — Есть.

Эмили услышала, как он гребет руками, собирая поленья, как они с глухим стуком падают на пол. Через минуту он вернулся к очагу, сгрузил дрова рядом и принялся подкладывать в огонь сначала те, что были потоньше.

— Где ты научился разводить огонь? В Ист-Энде? Да?

Пламя росло, облизывало поленья с аппетитом голодного зверя. Тени плясали по стенам, выхватывая из темноты грубо стесанные бревна, закоченелые щели, забитые мхом, и низкий, прокопченный потолок.

— Это не так уж и сложно, — пожал он плечами, — Хотя требует сноровки. Знаешь, — он криво усмехнулся, — сейчас, я даже рад, что родился в трущобах. Какой-нибудь лорд уже давно околел бы в ожидании лакея с дровами.

Он подбросил еще несколько поленьев.

— Грейся, — сказал он, не глядя на нее, и принялся неловкими от холода пальцами расстегивать пуговицы промокшего насквозь сюртука.

Эмили смотрела на разгорающийся огонь, чувствуя, что его жара явно недостаточно, чтобы согреться. Мокрая одежда неприятно липла к коже.

— Джозеф, — позвала она.

— Ммм?

— Помоги мне снять платье, — сказала она после заминки.

Джозеф замер. Поднял на нее глаза — в полумраке, в отблесках огня, его взгляд казался темным, глубоким.

— Это из-за холода, — добавила она слишком поспешно, чувствуя, как щеки заливает румянцем. — Оно мокрое. И я замерзла.

— Конечно, — ответил он, и в его голосе послышалась легкая насмешка. — Здесь очень холодно.

Он шагнул к ней, и она почувствовала, как начинает чуть дрожать — то ли от холода, то ли от его близости. Он расстегнул пуговицы на ее лифе, стянул платье с плеч, стараясь не смотреть на то, что открылось. Эмили стояла, сцепив руки, боясь пошевелиться.

Когда платье упало на пол, он отступил на шаг.

— И корсет, — не веря, что говорит ему такое, попросила она и поспешно добавила, — Я не могу дышать.

Он хмыкнул.

— Нет ничего постыдного в том, что ты хочешь раздеться в моем присутствии, — его руки уже боролись со шнуровкой, — К чему искать оправдания?

— Джозеф! Дай мне время!

Он поцеловал ее в затылок и отстранился.

— Конечно. У тебя была строгая гувернантка…

Он замолчал, не торопя ее.

— Ты тоже можешь раздеться, — выдохнула Эмили и тут же поспешно добавила, — если тебе холодно.

— На мое счастье, недостаточно строгая, — усмехнулся он, стягивая сюртук, сорочку и присаживаясь на лежанку, чтобы стянуть сапоги, — ты можешь повернуться. В такой темноте мне все равно ничего не разобрать. К тому же твоя сорочка слишком плотная.

Он помолчал, переводя дух после борьбы с сапогами.

— Я даже не удивлен, почему вы тайком читаете… Библию на своих вечерах, — он хитро улыбнулся.

— Какую Библию?

— Ту самую. В красной обложке.

Эмили замерла.

— Все хотела тебя спросить. Как ты узнал тогда?

— Эми, я же не слепой. Ты оставила ее под подушкой в библиотеке. Не красней, — он улыбнулся, — С таким-то строгим воспитанием… — он развел руками, сидя на лежанке в одних мокрых брюках, — Они просто не оставили тебе выбора. Запретный плод сладок. Я твой запретный плод, не так ли? Что ты будешь делать?

— Не слишком ли много пафоса?

— Ну, давай дальше поиграем в приличия, — он ухмыльнулся с видом кота, играющего с мышью, — Посмотри, вино осталось? Предлагаю выпить его. Единственно, чтобы согреться, — закончил он с иронией.

Эмили нащупала бутылку в мешке.

— Да, — она ее чуть поболтала, — прилично. Но нет бокалов.

— Не беда. Дай мне ее.

Он снова откупорил бутылку и сделал большой глоток, протянул жене.

— Держи.

Эмили взяла, помедлила, с сомнением глядя на горлышко. Потом сделала глоток — небольшой, осторожный, явно борясь с приличиями.

— Это восхитительно, — сказал Джозеф с легкой усмешкой, — Видеть, как ты забываешь о своих манерах.

Она села рядом с ним на лежанку, прислонилась к плечу.

— Расскажи о той ночи в горах.

Он посмотрел на огонь, помолчал. Потом сел удобнее, осторожно вытянув больную ногу, и оперся спиной о стену.

— В тот день мы с Дувом ушли далеко, — начал он негромко. — Я решил, что смогу вернуться засветло. Не смог. Высокогорье все сплошь одинаковое. Холмы, вереск, скалы. Проводника я тогда еще не нанял — проклятые шотландцы сторонились меня как призрака. Смотрели вслед, плевали и говорили «сассенах». Так они называют всех, кому не повезло родиться шотландцем, — он усмехнулся, сделал глоток и продолжил, — К вечеру начался дождь. Сначала мелкий, потом все сильнее. А потом я вообще перестал понимать, где нахожусь. В горах это быстро — небо, земля, вода. Все смешивается. Мы брели, пока Дув не встал. Просто встал и отказался идти. Я хотел его погнать, а потом увидел — правее, в скале, какая-то расщелина. Не пещера даже — щель. Но лучше, чем ничего.

Эмили слушала, не перебивая.

— Я завел его туда, насколько хватило места. Сам сел с краю, чтобы он меня согревал. Дождь лил всю ночь. А утром выглянуло солнце. Дув отряхнулся, фыркнул и пошел как ни в чем не бывало. Выносливая скотина.

— Это ты про себя или про него? — засмеялась Эмили.

— Миссис Эттвуд, да вы дерзите! — Джозеф с удивлением уставился на нее.

В темноте и отблесках пламени ее глаза блестели, а рот был слегка приоткрыт. Она рассматривала его несколько мгновений, словно решаясь, а затем прильнула и прижалась своими губами к его.