Дорога к реке вилась между старыми дубами, чьи кроны уже тронула первая золотинка, но в низинах еще держалась сочная, предосенняя зелень. Солнце пробивалось сквозь листву, рассыпая по земле золотистые тени. Воздух был наполнен тем особенным, прозрачным спокойствием, которое бывает только в середине сентября, когда лето уже отпустило, а осень еще не вступила в свои права.

Эмили ехала впереди, показывая дорогу. Джозеф следовал за ней, и в какой-то момент она поймала себя на том, что то и дело оглядывается — проверить, не отстал ли он, не нужно ли остановиться. Но он держался ровно, сидел в седле с той привычной, несмотря на боль, выправкой, которая отличала его даже в самые тяжелые дни. Только пальцы, сжимавшие поводья, чуть заметно побелели да на лбу выступила.

— Не делай так, — сказал он, когда их взгляды встретились в очередной раз.

— О чем ты?

— Ты постоянно смотришь, — выдохнул он с усилием, контролируя собственный голос, — Это унизительно. Дай мне хотя бы на день забыть об этой истории и почувствовать себя нормальным.

— Ты и так нормальный, — возразила она, — Жаль, что ты этого не понимаешь.

— Ну, конечно, — в его тоне послышалось легкое раздражение, — Я настолько нормален, что и шагу не могу ступить без чужой помощи. И все вокруг считают меня нормальным, поэтому смотрят с жалостью.

— Джозеф, прекрати это. Единственный, кто здесь жалеет тебя, это ты сам.

Он хмыкнул, не убежденный словами супруги. Этот разговор происходил уже несколько раз, но присутствие посторонних никогда не давало им возможности высказать все друг другу без обиняков.

— В самом деле, — продолжала Эмили, — я не узнаю тебя. Тот Джозеф, за которого я выходила замуж, не стал бы жалеть себя.

— Тебе напомнить, Эми, при каких обстоятельствах ты выходила замуж? — запальчиво спросил он.

— Попробуй, — она не повелась на его провокацию, — но это не противоречит моим словам. Ты был злым, эгоистичным и очень жестоким. Но не жалел себя.

Они помолчали.

— Тот Джозеф, о котором ты говоришь, мог ходить без посторонней помощи, — наконец сказал он.

— Ну, конечно, именно поэтому я и вышла за тебя, — усмехнулась Эмили, — потому что ты мог ходить сам.

— А почему же тогда? — в его тоне послышались лукавые ноты.

— Джозеф! Я серьезно. Не переводи все в фарс.

— Договаривай. Мы никогда об этом не говорили. Мне действительно интересно.

— Ну… я полюбила тебя, — Эмили густо покраснела. — Я влюбилась в твою силу, настойчивость… — она замялась, — доброту и благородство.

Джозеф хмыкнул.

— Не смей смеяться! — крикнула она ему.

— Эми, мне никто никогда не говорил, что я добр и благороден. Пожалуйста, только не говори об этом моим конкурентам. А то никто не станет воспринимать меня всерьез.

— Джозеф, прекрати! Я действительно считала тебя благородным человеком, настоящим… — она резко умолкла.

— Кем, Эми? Джентльменом? — она кивнула, не понимая, какая последует реакция дальше, — Не волнуйся. Я пережил ту историю.

— Ты пережил? — с возмущением спросила Эмили, — Я пережила!

— Ну, знаешь ли, — он усмехнулся, — в подобном платье я увидел тебя в первый раз. Может быть, оно мне понравилось?

— Конечно. Тебе и всем гостям на нашей свадьбе, — буркнула Эмили и добавила после долгого молчания, — Долго меня обсуждали?

— Нет. По правде говоря, всем было все равно, — солгал Джозеф.

Эмили пристально посмотрела на него, будто стараясь прочитать мысли, и наконец кивнула.

— Хорошо, — сказала она наконец и отвернулась.

— Эмили, — позвал ее Джозеф и произнес, когда она обернулась к нему, — только не смотри на меня больше, как на бедного щеночка.

Они ехали еще какое-то время.

— Далеко еще?

— Мы как раз приехали, — она указала на тропинку, уводившую в сторону от основной дороги, — здесь. Мы оставим лошадей у старой ивы. Дальше придется идти пешком, но недалеко.

— Сразу видно, что ты решила избавиться от меня, когда выбирала это место, — он беззлобно усмехнулся.

Они спешились у старой ивы. Эмили первой соскользнула с седла, но подождала, пока Джозеф, морщась от боли в ноге, слезет сам. А чтобы не демонстрировать, что она ждет его, отряхнула платье и стала делать вид, что разглядывает окрестности.

Тропинка вилась вдоль берега, местами поднимаясь на невысокие пригорки. Эмили шла чуть впереди, и помня недавний разговор, старалась не оглядываться. Джозеф держался ровно, опираясь на трость, и только тяжелое дыхание выдавало, чего ему стоит этот неспешный темп.

— Сюда, — сказала она наконец, раздвигая заросли травы и какого-то мелкого кустарника и выходя на небольшую поляну у самой воды.

Вода здесь теряла свою неспешность: она билась о камни, кипела, рассыпалась брызгами. Валуны, огромные и плоские, громоздились друг на друга, перекидываясь на противоположный берег как природный мост — туда, где начиналась земля графа Глостера. В детстве Мина перепрыгивала по ним, смеясь и рискуя сорваться в ледяную воду или сломать себе шею, поскользнувшись на скользком камне. Джеймс, ее брат, и Эмили, слишком серьезные для таких безумств, стояли на берегу и хмурились. Вчетвером, вместе с девочками, они сбегали сюда и пропадали на весь день, пока в поместье слуги сбивались с ног, разыскивая четырех беглянок.

Эмили расстелила плед и принялась доставать из холщовой сумки нехитрую еду, что приготовила для них миссис Биркин, и бутылку вина. Джозеф опустился рядом, привалился к стволу еще одной ивы, чьи ветви касались поверхности воды, вытянул больную ногу, отложил трость и с наслаждением прикрыл глаза.

— Когда ты была здесь последний раз? — лениво проговорил он пока Эмили раскладывала сэндвичи с холодной индейкой и пироги, доставала вино и бокалы.

— Не помню, — она замолчала, задумавшись, — Наверное, это было в последнее лето, когда еще были живы родители Джин. Потом все стало как-то… слишком сложно. Нам не хотелось приходить сюда без нее. Мне было тогда шестнадцать.

— Вы приходили сюда вчетвером?

— Да, — она улыбнулась, — сбегали от гувернантки.

— Что я слышу? — Джозеф вдруг открыл глаза и уставился на нее так, будто видел впервые, — Моя чопорная, благовоспитанная жена сбегала от гувернантки? На ком я женился?

Он улыбался тепло и открыто, как было еще до падения.

— Ну, — Эмили начала рыться в сумке, что-то разыскивая, — признаться, я бы никогда не решилась, если бы не Рейчел и Мина. Я была всегда самая правильная и скучная.

— А остальные?

— Джин всегда была самой дерзкой. Она любила лазать по деревьям и драться с детьми слуг. Рейчел самая острая на язык. Она никогда не скрывала, что думает. Мина — самая красивая. Уже тогда было понятно, что она произведет фурор. Так и произошло, — ее тон вдруг стал грустным, — Я смотрела на них как на божество в те дни. Как мне хотелось хоть немножко походить на Мину, быть столь же обаятельной, или иметь хоть чуть-чуть смелости Рейчел или Джин.

— Не разделяю твоего восторга, — хмыкнул он.

— Что ты имеешь в виду? — она перестала рыться в сумке и с недоумением уставилась на мужа.

— Леди Ротсей — глупая, поверхностная дурочка, но красивая — этого не отнять. Хотя, честно говоря, я никогда не был ее поклонником. Мне никогда не нравились пустоголовые кокетки. Мисс Грант — дурно воспитанная, вульгарная девица. Мне довелось с ней общаться, и я, признаться, остался не в восторге. Что касается мисс Уолтер, — он пожал плечами, — у меня не сложилось впечатление, что она храбра, как ты меня тут пытаешься убедить.

— Она изменилась после смерти родителей. Не знаю, что с ней произошло.

— В любом случае, Эми, ты просто себя не ценишь.

— Ты судишь о них предвзято. Ты не знаешь их, как я.

— Возможно. Но это не отменяет моих слов. Я повторю, — он открыл глаза и посмотрел на нее, — Ты просто себя не ценишь.

— Джозеф, — она продолжала смотреть на него и замялась, как будто желая задать вопрос, но боясь услышать ответ на него.

Он вопросительно поднял бровь.

— Я все думала… Я не знаю, что произошло с Джин, и мне не у кого спросить. С Рейчел мы не общались после того случая. Но ты только вернулся из Шотландии. Твоя шахта на земле герцога Ротсей. Ты знаешь, что произошло с Миной? — речь стала беглой, как будто она старалась оправдаться, — Я не знаю, как ей написать. Она говорила, что напишет первой, но не прислала ни строчки. Она… стыдится меня?

Джозеф молчал долго. Наконец вздохнул.

— Я не хотел тебе говорить. Она сошла с ума.

— Что? — Эмили прикрыла ладошкой рот, — Нет!

— Да, Эми. Мне неизвестны подробности. Его светлость щепетилен в этом вопросе.

— И что теперь?

— Не знаю. Последний раз я видел ее в апреле. Да и то — мельком. Случайно.

Он поежился, вспоминая. Некогда красивая женщина выбежала в коридор в ночной сорочке, накинув поверх халат. Волосы всклокочены, глаза безумные. Она что-то кричала о призраках, о каких-то голосах. Вцепилась ему в сюртук, а когда увидела мужа — разрыдалась и осела на пол. Ее увели.

— Поверь мне, в том состоянии, в котором она находится, она не способна написать ни строчки. А даже если бы и написала, — он покачал головой, — не знаю, что это было бы за письмо.

Теперь замолчала Эмили. Джозеф видел, что она борется с выступившими на глазах слезами, как она смотрит куда-то мимо него — в воду, в камни, в никуда — лишь бы не встречаться с ним взглядом. Как она машинально взяла листок, упавший на плед, и стала его теребить.

— Я знала, — тихо сказала она. — Знала, что все закончится плохо. Еще на свадьбе. Он даже не смотрел на нее. А она улыбалась. Всем. Всем подряд. Как будто старалась убедить себя и других, что все хорошо.

Голос дрогнул.

— А теперь она сошла с ума. Боже… Что он с ней сделал?

— Ты не справедлива к его светлости. Он тоже переживает. Хотя и не показывает этого, — он сжал ее руку, — Если хочешь, напиши ей. Я как раз собирался писать герцогу и могу передать сразу два письма вместе с Томасом. Возможно, если леди Ротсей станет лучше, она ответит тебе.

— Спасибо. У меня еще один вопрос, — она снова помолчала, собираясь с духом, — Как там отец?

Она не знала, зачем спросила. К отцу она не питала уже даже простой привязанности. И последние полтора года без его присутствия были едва ли не самые счастливые в ее жизни. Может быть, потому что Мина, живая и красивая, теперь сошла с ума — и это послужило напоминанием о том, что все кажущееся постоянным в действительности хрупко и переменчиво.

Джозеф от удивления поднял бровь, но иронизировать не стал.

— Ему хорошо в лечебнице. За ним следят, он, кажется, доволен жизнью насколько это вообще возможно. Мы можем навестить его, когда все закончится, если ты захочешь.

— Когда все закончится? — повторила Эмили, — А что должно закончиться?

Она смотрела на него в упор. На мгновение ей показалось, что он колеблется — скажет что-то или промолчит. Но он лишь пожал плечами с наигранной небрежностью.

— Мое выздоровление, например. Кроме того, я планирую съездить в Лондон, — сказал он после паузы. — В конце сентября или начале октября. Когда нога позволит.

— В Лондон? Зачем?

— По делам, — ответил он уклончиво, — Не все же мне прохлаждаться в деревне.

Эмили не улыбнулась. Она смотрела на его профиль, прямой, напряженный, и понимала: большего от него не добиться.

Она снова стала что-то искать в мешке.

— Что ты там ищешь?

— Боюсь, я забыла взять штопор. Мы, кажется, сегодня без вина.

— Какой же это пикник без вина? — поддел он ее.

— Ты часто бывал на пикниках?

— Конечно. В Ист-Энде, знаешь ли, все устраивают пикник, — фыркнул он.

— Тогда откуда ты знаешь, что на пикнике должно быть вино?

— Потому что оно делает хорошее идеальным. Дай сюда, — он протянул руку.

Эмили передала ему мешок, а сама села рядом, взяв в руки кусок кекса.

— Нашел, — удовлетворенно ответил Джозеф, извлекая из недр обычный нож.

Эмили с недоумением воззрилась на мужа.

— И что ты собираешься с ним делать? — скептично спросила она, откусывая кекс.

— Сейчас увидишь. Дай мне бутылку, — он половчее перехватил нож, просунул лезвие между пробкой и стеклом и надавил.

Эмили замерла, ожидая, что сейчас раздастся треск стекла или он порежется. Ничего подобного не произошло. Джозеф чуть повернул лезвие, провернул — и пробка с глухим хрустом вылетела наружу. Ни одна капля не пролилась.

— Прошу, — он протянул ей бутылку с видом фокусника, только что показавшего трюк.

— Откуда ты… — она взяла вино, не зная, что сказать, и принялась разливать его по бокалам.

— Должны же были когда-то пригодиться мои уличные таланты, — усмехнулся он. — Это у вас, у дворян, все с церемониями.

Он взял бокал, поднял на свет, поболтал и продолжил с видом заправского сомелье, растягивая слова:

— Штопор… правильные бокалы… температура… легкие древесные нотки…

Потом хмыкнул и вернулся к обычному голосу:

— В Уайтчапеле все проще. Была бы бутылка — а открыть можно и без штопора.

Они сидели на берегу, пили вино, ели кексы и сэндвичи, говорили обо всем на свете. Джозеф был весел, язвителен и остроумен. Эмили слушала его, улыбалась, поддакивала и ловила себя на мысли, что он похож на себя прежнего, того, каким был до падения на мосту.

Солнце еще светило, но где-то далеко, на самой кромке горизонта, уже собирались тучи. Эмили видела их, но не придала значения. Сентябрь — месяц переменчивый, и в этих краях дождь мог начаться внезапно, даже если на небе не было ни облачка, а мог не начаться вовсе, даже если небо сплошь заволокло тучами.

В какой-то момент Джозеф положил голову ей на колени — как тогда, в библиотеке. Она перебирала его ярко-огненные волосы, чуть отросшие за те недели, что он провел в Кенте. Он задремал. Она и сама не заметила, как сомкнула глаза.