День постепенно клонился к вечеру, толпа начинала редеть. Джозеф отдал какое-то приказание Томасу, затем, чуть помедлив, кивнул в сторону мужчины с бакенбардами:

— Донал, покажи ему.

Донал запомнил. Он вообще запоминал все, что касалось людей, — лица, повадки, слабые места. За это ему и платили. А вот к Томасу он с первой минуты проникся неодобрением. Еще в дороге, когда они тряслись из Лондона в карете, этот молодой человек умудрился окончательно вывести его из себя, не сделав ровным счетом ничего особенного.

Просто говорил. Много. Заумными, книжными словами, которые сыпались из него, как горох из дырявого мешка. Пускал пыль в глаза. Старался казаться лучше, умнее, образованнее — будто Донал, бывший боксер, вышибала, а ныне телохранитель, не замечал этой дешевой игры. Он отчаянно пытался походить на хозяина, но куда там… Может быть лет через десять и то, если поумерит свою спесь.

Томас поправлял очки, вещал о каких-то экономических теориях, о контрактах, о высокой материях, и при этом смотрел на Донала так, словно перед ним сидел не живой человек. Ирландец. Неотесанный. Грубый. Ему, должно быть, казалось, что раз человек не может поддержать разговор о железнодорожных… Донал даже не знал, как назывались эти штуки, на которые Томас так любил ссылаться. Какие-то мудреные слова, от которых в голове шумело пуще, чем от доброго стакана виски. То ли обли... что-то, то ли еще как. Какая разница? Главное, что Томас сыпал ими так, будто желал подчеркнуть, что он умнее, и смотрел на Донала сверху вниз.

Он молчал. Он вообще не привык сорить словами. Но в голове у него крутилась одна простая мысль, от которой становилось почти смешно: этот тощий, книжный червяк не продержался бы против него и двух минут. На ринге. В переулке. Да где угодно.

Никакие экономические теории не спасли бы Томаса, если бы пришлось отвечать за свои слова кулаками.

Донал нашел взглядом мужчину с бакенбардами, коротко кивнул в его сторону, показывая Томасу, и тут же отвернулся. Сделано. Остальное — не его забота. Пусть умник сам разбирается со своими высокими материями.

Он подошел к хозяину. Тот сидел в кресле, бледный, с перекошенным от боли лицом, и явно нуждался в помощи, чтобы добраться до дома. Хозяин и раньше не отличался мягким нравом — Донал успел это заметить за годы службы — а теперь, после нападения, и вовсе сошел с катушек. Кричал, метался от ярости к апатии, срывался на каждом, кто попадался под руку.

Доналу было все равно. Он видал людей и похуже. И не таких обламывал на ринге, и не таких вышвыривал из залов. Его дело — делать, что велят, и не задавать лишних вопросов. Лишь бы не смотрел на него как на грязь под ногтями. И он не смотрел.

В отличие от тощего умника в очках.

Донал проводил хозяина до дверей комнаты и, получив короткое:

«Свободен, иди, не стой над душой» -

остался во дворе.

Ирландец не привык к безделью, но и возвращаться в дом не хотелось. Он сунул большие руки в карманы простого, но добротного сюртука, который все равно не сидел на нем, как надо и который он ненавидел, и двинулся в обход ярмарочных рядов — медленно, лениво. Спешить было некуда.

Народ расступался перед ним, давая дорогу. Он привык. Ирландцу в Англии не приходилось рассчитывать на радушный прием — слишком много веков вражды, слишком много крови, слишком много обид, которые не забываются и через поколения. Местные косились, отводили глаза, а если заговаривали — то с той вежливостью, за которой угадывалось напряжение словно они не знают, что от него ждать.

Доналу было плевать. Его сломанный нос, тяжелый взгляд и привычка решать споры кулаками, намертво вписанная в каждую черту лица, лишь дополняли картину. Он давно перестал пытаться кому-то нравиться. Лишь бы не лезли.

А вот та насмешливая англичанка, миссис Палмер, ничуть не спасовала перед ним.

Донал, видавший виды и привыкший, что люди — мужчины, женщины, дети — инстинктивно отводят взгляд или отступают на шаг, вдруг наткнулся на нечто необычное. Вдова не отвела глаз. Не побледнела, не попыталась сбежать.

Она смотрела на него в упор. Спокойно. С любопытством. Даже с каким-то вызовом, будто перед ней был не бывший боксер с перебитым носом и репутацией человека, ломающего кости, а забавная диковинка, выставленная напоказ на ярмарочном лотке.

И он прекрасно видел: ей доставляло удовольствие смущать собеседника. Она выбирала слова, от которых тот, кто помоложе или понеопытнее, непременно вспыхнул бы и отвел взгляд — но делала это так, что возмутиться было невозможно. Только улыбнуться в ответ — или, как он, промолчать.

Он заметил ее не сразу. Она сидела на скамье в тени старого дуба, в отдалении от шумных палаток. Фиолетовое платье, кружевной зонтик, лежащий рядом, и стакан лимонада в руке. Она отдыхала, но не спала. Глаза были полузакрыты, ноги вытянуты перед собой.

Ирландец остановился в нескольких шагах, раздумывая, не пройти ли мимо. Но миссис Палмер, словно почувствовав его взгляд, открыла глаза и усмехнулась.

— Мистер Донал, — поприветствовала она, — А я думала, вы приставлены к хозяину, как верный пес. Неужели спустили с поводка?

Голос был насмешливым, но не злым.

— Хозяин в доме, — коротко ответил Донал, не двигаясь с места, — Велел отдыхать.

— Вот как, — она прищурилась, окидывая его долгим, оценивающим взглядом, — Вот уж никогда не подумала бы, что человеку ваших занятий захочется отдыхать, гуляя среди кружева и пирогов.

Донал не спешил с ответом. Стоял, чуть расставив ноги, сложив тяжелые руки на груди — поза человека, привыкшего держать удар и не тратить лишних движений.

— И что же, по-вашему, мне подходит? — спросил он наконец.

Голос звучал ровно, без тени обиды или вызова. Ему в самом деле было любопытно — что эта насмешливая англичанка, которая не боится смотреть на него в упор, скажет в ответ?

— Ну, — протянула она, склоняя голову к плечу с видом человека, который делает вид, что глубоко размышляет, — принято считать, что ирландцу больше подошла бы попойка. Или драка у забора.

Она сделала паузу, окинув его быстрым, оценивающим взглядом.

— Здесь есть только лимонад и чай, поэтому первое отменяется. А что касается драки... - уголки ее губ дрогнули в той самой лукавой, чуть опасной улыбке, — сегодня чуть было она не произошла.

Она помолчала, давая ему возможность что-то сказать — вопрос, возражение, хотя бы движение бровью.

Донал молчал. Стоял, сложив руки на груди, и смотрел на нее сверху вниз своим тяжелым, неподвижным взглядом. Но в этом молчании не было ни грубости, ни вызова — только выдержка человека, который привык слушать до конца.

— Я, кстати, мистер Донал, — продолжила миссис Палмер, и в ее голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на искренность, — должна поблагодарить вас. Вы появились очень вовремя. Будь я моложе и глупее, решила бы, что вы как рыцарь в сверкающих доспехах решили спасти даму в беде от дракона, — ее губы снова тронула знакомая усмешка, — Так что, если у вас когда-нибудь будет время, приходите на чашку чая. У меня чай не столь хорош и заваривать его, как это делает миссис Биркин, я не умею, но по крайней мере не отравлю.

Она сказала это легко, небрежно, не рассчитывая на ответ. Это была всего лишь светская любезность. Такими фразами здесь бросались друг в друга, чтоб тут же забыть их еще до окончания разговора. Она поднялась, одернула платье, взяла кружевной зонтик и стакан с лимонадом, готовясь уйти.

Донал не поклонился.

— А когда? — спросил он.

Миссис Палмер замерла.

На одно короткое, совершенно непозволительное мгновение ее выдержка дала трещину. Брови дрогнули, губы чуть приоткрылись, и в глазах мелькнуло что-то, чего она не испытывала уже очень много лет. Растерянность. Настоящая, беспомощная растерянность женщины, которая привыкла контролировать каждое слово, каждый жест, каждую ситуацию — и вдруг потеряла этот контроль.

Она не знала, что сказать.

Сказать, что это была всего лишь светская любезность, на которую не стоило отвечать согласием — оскорбить собеседника, притвориться, что это шутка или глупость — оскорбить себя.

— Простите? — переспросила она, и голос прозвучал чуть хрипловато, не так уверенно, как ей хотелось бы.

Миссис Палмер внутренне вскинулась. Он мог бы воспользоваться ее заминкой и отступить, как сделал бы любой порядочный человек. Сделать вид, что пошутил, что не понял, что ничего серьезного не произошло. Она почти надеялась на это. Потому что его прямолинейность и незнание светских условностей — все это можно было списать на то, что он ирландец совершенно чужой здесь, что он просто не знает, как принято вести себя в их кругу.

Она подняла глаза, чтобы убедиться в своей правоте, и замерла.

В его взгляде не было и тени той простодушной грубости, на которую она рассчитывала. Там была насмешка. Спокойная, выдержанная, как у человека, который все прекрасно понимал, но по какой-то причине решил сделать вид, что не понимает.

Она ошиблась.

Миссис Палмер почувствовала то, чего с ней не случалось уже много лет.

Неловкость.

— Вы, кажется... - начала она и замолчала, потому что не знала, что сказать.

— Что? — спросил ирландец и продолжил терпеливо ждать.

Он не торопил, не подшучивал, не делал ничего, и со стороны выглядел так, как будто не смеется над ней. Миссис Палмер снова пристально заглянула ему в лицо, надеясь, что ошиблась. Но нет: там все-таки было торжество. Пряталось в уголках глаз, в едва заметном изгибе губ, в этой проклятой ленивой расслабленности.

— Синий дом у поворота на Мейдстон, — добавила она сухо, не глядя на него, — Его легко найти.

Она хотела уже уйти — резко развернуться и зашагать прочь, не оглядываясь, — но что-то заставило ее замереть. Не гордость даже, а тот самый колючий, насмешливый азарт, который всегда был ее главным оружием. Она вдруг поняла, что проигрывает — и это было невыносимо.

Вдова медленно повернулась к нему, склонила голову набок и посмотрела с той самой лукавой усмешкой, призванной обескуражить и смутить.

— А вы не боитесь, мистер Донал? — спросила она, и голос ее снова обрел привычную, насмешливую ленцу. — Одинокий мужчина идет к вдове пить чай. Да еще ирландец. Да еще бывший боксер. Такое будут обсуждать годами. Репутация, знаете ли, вещь весьма хрупкая.

Она ждала, что он смутится. Или, на худой конец, задумается.

Донал не смутился.

Он выдержал ее взгляд — спокойно, невозмутимо, с той же ленивой усмешкой в уголках губ. Потом медленно, очень медленно, склонил голову набок — в точности как это делала обычно она.

— А вам, мэм, — спросил он негромко, — не боязно? Вдова принимает у себя одинокого мужчину. Да еще ирландца. Да еще бывшего боксера. — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнули насмешливые огоньки. — Ваша репутация не пострадает?

Миссис Палмер открыла рот — и закрыла.

Она сама, своими руками, загоняла себя в угол. Пригласила — он согласился. Насмехалась — он парировал. И теперь стояла перед ним, не понимая, как без потери лица выйти из этой ситуации.

Это было… восхитительно.

— До воскресенья, — выдавила она наконец, развернулась и зашагала прочь, даже не попытавшись придумать достойный ответ.

Впервые за много лет миссис Палмер бесспорно проиграла словесную дуэль.

А Донал остался стоять у скамьи, глядя ей вслед.

Возможно, воскресный чай пройдет интереснее, чем можно ожидать.