Он был одет наспех: сюртук распахнулся, сорочка выбивалась из-под жилета. Седые волосы, обычно аккуратно зачесанные, торчали во все стороны, шляпа, кажется, потерялась где-то по дороге. Но движения несмотря на спешку и поздний час не утратили ни твердости, ни четкости, как у человека, который повидал слишком много и был готов к любым обстоятельствам.

Он увидел Эмили сразу — бледную, дрожащую, босую, перемазанную грязью с ног до головы, сидевшую на телеге. Увидел — и нахмурился, но не сказал ни слова утешения. Только сухо бросил:

— И вы здесь? Оставайтесь на своем месте, — приказал он, и в этом приказе не было жестокости, скорее холодный расчет. — И не вздумайте подходить к краю. Не мешайте. Если упадете в обморок, у меня будет два пациента вместо одного. Ясно?

Эмили кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В иное время она, возможно, оскорбилась бы его бесчувственностью. Но сейчас была благодарна за эту грубость, а самое главное — за присутствие здесь. В этот момент поместье и все шахты Джозефа казались слишком маленькой ценой за его приезд сюда.

— Где он? — спросил доктор, обращаясь к дворецкому, тут же забыв о существовании Эмили.

— Собираются поднимать, доктор, — ответил тот, показывая рукой вниз, туда, где мелькали огни фонарей.

Мэтьюз осторожно подошел к краю обрыва, опустился на колени прямо в грязь, вглядываясь в темноту. Он долго смотрел туда, вниз, и Эмили видела, как его плечи напряглись, как пальцы вцепились в мокрую землю. Она слышала, как он проговорил, не скрывая своих опасений:

— Дьявол, — прошептал он. — С такой высоты… Да уж, шансов не много…

— Жив! — крикнули из оврага, противореча его словам. — Дышит!

Эмили видела, как доктор еле уловимо расслабился, как будто тревога чуть отпустила его, хотя движения сохранили свою твердость и четкость. Он поднялся, отряхнул колени, огляделся быстрым, цепким взглядом, оценивая обстановку. И принял решение:

— Поднимайте его по склону! — крикнул он тем, кто был внизу. — Вон там, где деревья пореже! Склон пологий, по нему можно вытащить! Только не через мост, иначе все обрушится к чертям!

Двое мужчин — конюхи, крепкие, привычные к тяжелой работе — взяли веревки и начали спускаться, чтобы помочь тем, кто был внизу. Эмили видела, как они скользят по глине, хватаясь за корни, за камни, за комья мокрой земли.

— Осторожнее! — крикнул кто-то сверху. — Внизу конь! Не наступите на него!

Она слышала, как они возятся там, в темноте. Как переговариваются приглушенными голосами. Как кто-то ругается сквозь зубы. Как с хрустом и чавканьем освобождают Джозефа из-под тяжелой туши мертвого коня.

— Голову держите! — продолжал распоряжаться Мэтьюз, — Не давайте ей болтаться! Зафиксируйте чем-нибудь шею!

Внизу стало тихо. Эмили не слышала ничего, кроме собственного дыхания и стука крови в висках.

— Готово! — донеслось снизу спустя несколько томительных минут. — Теперь тяните носилки!

И тогда началось самое томительное.

Люди наверху — лакеи, садовник, повар, все, у кого оставались силы, — вцепились в веревки, привязанные к носилкам, перехватили поудобнее, уперлись ногами в мокрую землю. Дэниэлс, скинувший сюртук и закатавший рукава, командовал.

Носилки медленно, тяжело поползли вверх по склону. Сначала показался край — мокрое одеяло, облепленное грязью и листьями, чьи-то руки, держащиеся за жерди, а затем и фигура человека, который толкал носилки снизу, подстраховывая, не давая им перевернуться.

— Еще немного! — голос Дэниэлса сорвался, но он тут же взял себя в руки.

Склон был крутым, скользким, как лед. Кто-то из тянувших поскользнулся, веревка дернулась, носилки накренились, и Эмили поняла, что они заваливаются набок.

— Держите! — заорал Мэтьюз. — Держите, черт вас возьми! Если вы его уроните, то убьете!

Тот, кто поскользнулся, успел перехватить веревку, повис на ней всем телом, не давая носилкам опрокинуться. Другой подхватил, третий натянул, и они выровнялись. Носилки снова поползли вверх — дюйм за дюймом, и наконец перевалились через край.

Эмили не помнила, как оказалась на ногах. Тело, еще минуту назад казавшееся ватным и непослушным, вдруг снова ожило, подчиняясь единственному, неодолимому импульсу. Она рванулась с телеги.

— Стоять! — рявкнул доктор. Он даже не обернулся, но Эмили знала — это он ей. — Я сказал — на месте!

Она замерла. Ноги сами остановились, подчиняясь приказу, который был сильнее ее желания. Она стояла, вцепившись пальцами в подол мокрой юбки, и смотрела, как люди, сбившись в кучу, вытягивают носилки на ровную землю. Как они переставляют ноги с трудом, проваливаясь в лужи. Как кто-то отдает команды, кто-то поправляет одеяло, кто-то просто переводит дух. И не двигалась с места, хотя больше всего ей хотелось быть рядом с мужем.

Носилки опустили на землю. Мэтьюз, стоявший на коленях у самого края, рванул к ним первым, откинул мокрое одеяло. Эмили увидела лицо Джозефа — белое, как полотно, с запекшейся кровью на виске, с посиневшими от холода губами, сжатыми в тонкую линию. Волосы слиплись, на лбу. Глаза закрыты, ресницы неподвижны.

Доктор нащупывал пульс на шее, на запястье, склонялся к лицу, проверяя дыхание. Он приложил ухо к груди, замер на несколько секунд, которые длились для Эмили вечность. Потом вытащил откуда-то мокрое зеркальце, обтер его влажным рукавом и поднес ко рту Джозефа, подождал. Его пальцы, старые, узловатые, но удивительно уверенные, двигались быстро, точно, без тени сомнения. И все же Эмили видела, как напряжены его плечи, как сжаты губы, как блестят глаза в свете фонарей.

— Жив, — сказал он наконец, — Пульс есть. Дыхание слабое, но есть. Сердце бьется. — Он поднял голову, обвел взглядом людей, нашел Эмили. — Как вы себя чувствуете? В обморок не упали?

Она хотела ответить, но не смогла. Только покачала головой, чувствуя, как слезы облегчения текут по щекам, смешиваясь с остатками дождевой воды, оставляя на лице соленые, теплые дорожки. Кивнула, боясь, что если попытается что-то сказать, то заплачет и потеряет остатки самообладания.

— Хорошо, — коротко бросил доктор и отвернулся, возвращаясь к своему пациенту.

Он опустился на колени рядом с носилками, и только теперь Эмили увидела, в каком состоянии его саквояж. Кожаный короб, еще утром, должно быть, блестевший и начищенный, сейчас был заляпан грязью, промок насквозь, с его углов стекала вода. Замок заело — доктор дернул раз, другой, выругался сквозь зубы, нажал сильнее, и наконец крышка поддалась.

Внутри тоже не было идеального порядка. Бинты в жестяной коробке отсырели, часть склянок перевернулась, их содержимое смешалось, оставив на дне саквояжа липкие, разноцветные лужицы. Доктор выругался снова, коротко и зло, вытащил промокший платок, вытер руки, потом принялся доставать то, что могло пригодиться.

— Дьявол, — пробормотал он, отставляя в сторону склянку с нашатырем, из которой вытекло почти все содержимое, и принимаясь рыться в боковом кармане. — Хорошо хоть, бинты в жестяной коробке, намокли не все. А вот остальное…

Он не закончил. Вытащил из саквояжа небольшой флакон с темной жидкостью, встряхнул, принюхался, поморщился, но оставил. Потом нашарил маленькие ножницы, сунул их в карман жилета, достал пузырек с йодом — тот, к счастью, уцелел, пробка была затянута туго, и внутрь не попала вода. На дне саквояжа осталось еще несколько инструментов, чьих названий Эмили не знала, но доктор, окинув их быстрым взглядом, решил, что сейчас они не понадобятся.

— Хорошо, — продолжал он, уже разворачивая бинты и раскладывая их на сухой части одеяла, которым был укрыт Джозеф, — что вы меня сюда вызвали. Если бы повезли сразу в поместье, не осмотрев… — он не закончил, только покачал головой.

Он наклонился над ее мужем, и его пальцы — старые, узловатые, но удивительно уверенные — принялись ощупывать голову, шею, ключицы, ребра. Движения были быстрыми, экономными, без тени сомнения. Эмили видела, как он хмурится, когда доходит до правого плеча, как осторожно, бережно ведет пальцами по руке, замирая в тех местах, где кость, кажется, сломана.

— Плечо выбито, — сказал он негромко, скорее себе, чем кому-то еще. — И рука, кажется, сломана. Ребра целы — по крайней мере, насколько можно определить на ощупь. Голова… — Он осторожно отвел слипшиеся волосы, осматривая рану на виске. — Глубокая ссадина, но кость, кажется, цела. Что с ногой — боюсь даже представить. Хорошо, что успел.

Он достал флакон с йодом, отвинтил пробку, пропитал кусок бинта, наклонился над раной.

— Держите его, — бросил он через плечо Дэниэлсу. — Сейчас будет больно. Если дернется — держите крепче.

Дворецкий, не говоря ни слова, опустился на колени с другой стороны носилок и положил руки на плечи Джозефа. Доктор приложил бинт к ране — и Эмили увидела, как пальцы Джозефа дрогнули, как по лицу пробежала судорога. Но он не открыл глаз, не закричал. Только выдохнул — длинно, глухо, сквозь сжатые зубы.

— Хорошо, — сказал доктор, закрепляя повязку. — Хорошо. Теперь руку.

Он принялся накладывать шину — из того, что было под рукой: две ровные дощечки, которые кто-то из слуг успел принести из телеги, и полоски бинта, которые он наматывал вокруг, фиксируя сломанную руку в неподвижном положении. Джозеф не двигался. Только дыхание его стало чаще, тяжелее.

Несите к телеге, — сказал он наконец, поднимаясь с колен. — Только тихо, ради всего святого! Никаких рывков. Никакой спешки. Каждое движение может стоить ему жизни!

Четверо мужчин подхватили носилки — двое с одной стороны, двое с другой, выпрямились, подстроили шаг. Они несли его осторожно, ступая по грязи медленно, боясь сделать лишнее движение. Носилки чуть покачивались, и каждый раз, когда они наклонялись, Эмили замирала, боясь, что сейчас они опрокинутся, что он упадет, что все усилия пойдут прахом.

Доктор шел рядом, одной рукой придерживая саквояж, другой — край носилок, следя, чтобы они не перекосились. На лице его была сосредоточенность человека, который делает свое дело в условиях, далеких от идеальных, и не позволяет себе ни секунды сомнения.

Она все-таки шла рядом, не приближаясь, но и не отставая, готовая в любой момент помочь. Босая нога в тонком чулке скользила по грязи, но она не чувствовала ни холода, ни острых камней, ни веток, которые попадались на пути.

Носилки уложили на мягкое сено. Кто-то подложил под голову свернутое одеяло, кто-то накинул сверху еще одно, сухое, привезенное из дома. Доктор взобрался следом, поставил саквояж в ноги, нашарил внутри склянку с нашатырем — ту, что уцелела, — и сунул ее в карман, на случай, если понадобится привести пациента в чувство в дороге. Он взобрался следом, не дожидаясь, пока носилки закрепят, и снова склонился над Джозефом, проверяя пульс, дыхание, поправляя одеяла, чтобы они не сбились в дороге.

— Миссис Эттвуд, — он поднял голову и посмотрел на нее. В его глазах, усталых, покрасневших от усталости и быстрой скачки, в запавших, обведенных тенями глазах было что-то, что позволило ей надеяться на благополучный исход, — Он жив. Я сделаю все, что смогу. Но очень многое будет зависеть от вашего мужа. А теперь, — он повернулся к Дэниэлсу, — трогайте. В поместье. И осторожнее на ухабах, Бога ради. Если будет трясти, пусть кто-нибудь держит ему голову.

Телега медленно, тяжело тронулась с места. Колеса заскрипели, врезаясь в мокрую грязь, лошади натянули упряжь, фыркнули. Эмили сделала шаг следом, но ноги подкосились — колени подогнулись, тело, выдержавшее столько за этот вечер, наконец отказалось слушаться, и кто-то подхватил ее, не давая упасть. Вернуться в поместье верхом она уже не смогла бы.

— Я сяду с ним, — проговорила она. — Помогите мне, пожалуйста.

Ее подхватили, приподняли, передали на телегу. Она опустилась на колени рядом с носилками. Взяла его руку — холодную, неподвижную, с посиневшими ногтями — и прижала к своей щеке. Пальцы ее дрожали, губы дрожали, все тело сотрясала мелкая, неудержимая дрожь, но она не отпускала.

— Я здесь, — прошептала она, склоняясь к самому его лицу, чтобы он услышал, чтобы сквозь тьму, в которой он был, до него долетел ее голос. — Я с тобой. Я не уйду. Слышишь? Я здесь.