Через несколько дней она проснулась, почувствовав чужое присутствие в доме. Было раннее утро, рассвет только-только занимался. Серый свет, еле пробивавшийся сквозь тягостный мрак туч, чуть осветил очертания комнаты, проступая сквозь крупные прорехи в шторах. Воздух был неподвижен, но в нём витало что-то новое: движение, незнакомые голоса, стук по полу и стенам, доносившийся с первого этажа.

Сердце ускорило свой бег.

Эмили вскочила с кровати в радостном возбуждении, боясь поверить своему счастью.

— Это он, Джозеф, — шептала она себе, — Он здесь! Он простил меня!

На мгновение показалось, что ее горячие мольбы не остались без ответа. Что в эту минуту возможно все: прощение, объятия, слова, которых она ждала каждую ночь и не дождавшись засыпала в слезах.

Может быть, Джозеф осознал, что не может жить без неё? Что она ему дорога. Ну, не может же он быть столь суров, чтобы сначала жениться на ней и тут же отправить в пустое, холодное поместье в Кенте. Может, ему хватило нескольких одиноких дней в Лондонском доме, чтобы понять — она нужна ему так же, как и он ей.

Девушка быстро накинула самое простое домашнее платье — то, с которым могла управиться без помощи горничной — торопливо собрала волосы в тот самый унылый пучок, который единственно могла сделать, и, не дожидаясь ни завтрака, ни прихода слуги, поспешила вниз.

Но к её огорчению, в дом заходил не супруг, не слуги, которые могли бы приехать заранее и подготовить дом к его приезду, а совершенно незнакомые люди.

Несколько мужчин в грубых одеждах сновали по первому этажу, таскали ящики, измеряли стены, разбирали старые доски. А посреди холла, на правах полноправной хозяйки ходила Лин. Она указывала рукой, где что должно быть, что-то обсуждала с тем, кто явно был мастером, и делала это с такой уверенностью, будто сама была полновесной владелицей поместья.

По обрывкам разговоров, по тому, как бесцеремонно рабочие заглядывали в каждый угол, залезали под лестницу, трогали балки, Эмили поняла, что пришли рабочие. Чтобы отремонтировать дом.

А после того, как те принялись заносить в дом инструменты и материалы — доски, перевязанные холщевиной, длинные свёрнутые полотнища войлока, связки гвоздей, обвязанные веревками, — вопросы отпали сами собой.

Дом готовили к зиме.

Похвальное решение, вот только никто не посчитал нужным не то, чтобы посоветоваться с ней или маркизом, но даже хотя бы поставить их в известность.

Хотелось подойти к Лин и устроить той выволочку за самоуправство, топнуть ногой или надавать пощечин за наглость. Так иногда бывало делали ее знакомые, пытаясь внушить прислуге чуть больше почтения или добиваясь от них усердия. Вообще со слугами порой не церемонились.

Но Эмили никогда не решилась бы на подобное. И уже знала, что Лин ответит в свое оправдание:

— Мистер Эттвуд поручил мне все вопросы, касающиеся содержания имения. Вам не нужно ни о чем беспокоиться, — холодным тоном, не терпящим возражений, чуть снисходительно обычно говорила Лин в ответ на любые замечания или вопросы.

В глазах при этом будет светиться плохо скрытое превосходство, словно она объясняет несмышленому ребенку прописные истины и едва не теряет терпение из-за его непонятливости.

Это «не нужно ни о чем беспокоиться» звучало все чаще и чаще. И началось на второй же день по приезду в поместье.

Лин знала лучше, что есть на завтрак молодой, замужней леди. Как ей следует одеваться. Как заплетать волосы, проводить досуг и в какое время гулять. Дальше внутреннего двора ее никогда не отпускали, объясняя заботой о ее здоровье. Мол, на улице холодно, слякотно, а мистер Эттвуд поручил ей все заботы о здоровье супруги и ни за что не простит, если та заболеет.

По поводу этого замечания у Эмили было свое мнение. Впервые услышав этот вздор, хотелось рассмеяться в ответ. Ей показалось, что та издевается над ней.

Джозефу, по ее мнению, было глубоко плевать, даже если она умрет. Возможно, ее смерть наоборот развяжет ему руки, и он сможет наконец жениться на ком-то, чье присутствие по крайней мере способен выносить.

Интересно, как он проводит свое время в Лондоне? С кем встречается, что делает? Теперь, когда он стал зятем маркиза Крэмби, а в последствии унаследует и титул, он смог подняться в обществе. Доволен ли открывшимися перспективами? А может быть вокруг него кружит толпа поклонниц, соблазненные богатством и блестящим титулом? Может быть он уже завел содержанку?

Ревность полоснула когтями по сердцу. Она представила, как он расточает свои улыбки и обаяние другим женщинам, купает их в своем восхищении, делает им комплименты. А возможно целует. Прямо, как тогда, когда они были вдвоем в карете.

Эта картина сменилось другой. Теперь он в клубе, в окружении тех людей, что еще вчера презрительно морщили нос, завидев его. Теперь они приносят поздравления и желают заполучить в друзья столь богатого человека. Она словно наяву видела, как он смеётся, как говорит о своей жене, посланной в изгнание, с легкой насмешкой: «Миссис Эттвуд предпочитает деревенское уединение столичной жизни. Было бы жестоко лишать ее привычной жизни».

Затем он выкурит сигару, выпустит облачко дыма в воздух и снисходительно рассмеется. Словно это он от рождения принадлежал к аристократии и женился на нищей дурнушке из милости.

Она приуныла, но постаралась взять себя в руки. Ругая себя за робость и нерешительность, она заставила себя спуститься по лестнице на первый этаж и подойти к Лин. Она старалась выглядеть уверенно, но по тому, как экономка повернулась к ней, поняла, что это не удалось. Чувствуя себя нашкодившей девчонкой, что поддалась уговорам Мина, сбежала из классной комнаты и теперь несет ответ перед гувернанткой, Эмили обратилась к женщине.

— Лин, мне бы хотелось знать, что здесь происходит, — начала она твердо, но тон тут же скатился до нервного лепета.