Все, что оставалось бедной Саре, — это стоять, открывая и закрывая рот в немом, беспомощном ужасе. Любые слова застревали в горле комом стыда и страха. Ни попытки оправдаться, ни единого слова, чтоб как-то защитить себя — все потонуло в животном ужасе перед этой незнакомой, сокрушительной силой.

Она просто развернулась и спотыкаясь, едва не падая и путаясь в собственных юбках, побежала прочь по лестнице, чувствуя на спине пристальный, тяжелый взгляд хозяина, способный, как выяснилось, поселить тревогу и растерянность даже в душе столь искушенного и невозмутимого человека, как мистер Дэниэлс.

Рассказывая обо всем Эмили, Сара не сдержалась и разрыдалась, всхлипывая в ладони. Для Джозефа подобный тон был обычной деловой манерой — так, и даже более несдержанно, он разговаривал с любым, кто казался ему нерасторопным или недостаточно сообразительным. Это была не вспышка гнева, а всего лишь требования, высказанные в привычной жесткой манере, призванные навести порядок в соответствии с его собственными представлениями.

Но прислуга Крэмби-Холла, привыкшая к размеренному, пусть и чуть сонному ритму поместья, еще не знала этой его черты. Эмили с горечью представила, как ближайшие дни наполнятся испуганными перешептываниями в коридорах, укоризненными взглядами и, возможно, тихими требованиями расчета от самых чувствительных и наименее нуждающихся в этой работе.

Она всегда поражалась этому контрасту: как муж, правивший своей империей железной рукой, не зная серьезных поражений, терпел полное фиаско во всем, что касалось управления домом. Его методы, возможно, пригодные для шахт и контор, здесь выглядели как грубые, топорные попытки вмешаться и разрушить до основания то, что и без него работало.

А для Сары, выросшей в простой, пусть и бедной, но предсказуемой среде, где хозяйский гнев был редок и понятен, эта ледяная, безличная ярость прозвучала как окончательный и бесповоротный приговор. В испуганном воображении уже вырисовывалась безрадостная картина: утром ее, бесцеремонно выпроводив за ворота с узелком жалкого скарба, оставят одну на большой дороге — без гроша в кармане, без спасительных рекомендаций, обрекая на ту самую беспросветную нужду, от которой эта служба когда-то спасла ее и дала надежду на хоть и не блестящее, но сытое и честное будущее.

Эмили мягко, но твердо взяла заплаканную девушку за плечи, заставив ее поднять взгляд.

— Успокойся, Сара, — ее голос звучал ровно, почти бесстрастно, чтобы внушить служанке уверенность, которой той так отчаянно не хватало сейчас. — Ты моя личная горничная. Твои обязанности и твоя работа находятся в моем ведении. Отчитываться ты будешь только передо мной. Мистер Эттвуд может иметь свое мнение, но распоряжаться тобой могу только я.

Она видела, как тонкие плечи девушки под ее ладонями продолжали вздрагивать. Сара была чересчур впечатлительна и юна — а потому грубость, привычная для шумных доков или душных контор Сити, здесь, в тишине кентской усадьбы, оборачивалась для этой милой, деревенской девочки настоящим кошмаром. Впрочем, для любого из прислуги, привычного к тихому, размеренному провинциальному укладу, Джозеф с его неуемной энергией, непомерной требовательностью и желанием, чтобы окружающие читали его мысли, покажется настоящим тираном.

Успокаивая Сару, она ловила себя на мысли, как важно сейчас сохранить серьезное лицо, не сказать ничего лишнего и ни в коем случае не подорвать авторитет мужа — каких бы глупостей тот ни натворил. Если Джозеф почувствует, что прислуга игнорирует его распоряжения, и не дай бог решит, что это с ее молчаливого одобрения, войны не миновать. А в открытом противостоянии он куда опытнее и беспощаднее нее самой.

Кроме того, с детства ей внушали неписаный закон: перед слугами супруги должны демонстрировать единение. Разногласия, ссоры, горечь — все это должно оставаться за плотно закрытыми дверьми семейных покоев. Давать пищу для перешептываний на кухне, для косых взглядов и глухих усмешек — верх неприличия и слабости.

Но нельзя было и позволить ему превратить Крэмби-Холл в очередную фабрику, где каждый будет трепетать перед его окриком. Подобная атмосфера совсем не годилась для дома, а Эмили по праву гордилась мягкой, спокойной, уютной обстановкой, царившей в поместье, где так приятно проводить дни.

В глубине души, однако, теплилась упрямая надежда. Она не верила всерьез, что Джозеф захочет вникать в домашние хлопоты. Он не проявлял к этому ни особого интереса, ни талантов в Лондоне. И потому в свое время именно она, не будучи ни его невестой, ни женой взялась распоряжаться в особняке в столице. И, нужно отдать должное, справлялась она с этим куда лучше. По крайней мере, вечных придирок стало меньше, а сам Джозеф, не занятый ежедневными разборками с прислугой, казался спокойнее, почти умиротвореннее.

И здесь будет то же самое. Через несколько дней, устав от домашних хлопот, Джозеф займется традиционно мужскими делами, в которых разбирается не соизмеримо лучше, — беседой с управляющим и арендаторами, налаживанием производства сидра, осмотром стад овец, а ей оставит сугубо женские обязанности — благоустройство дома и сада. Ну, и ее дорогую лесопилку, разумеется.

При мысли о ней, Эмили в глубине души, хотя никогда не призналась бы в этом ни себе, ни другим, понадеялась, что Джозеф оценит по достоинству ее успехи на этом поприще.

В любом случае — скоро он уедет. Его кипучая, ненасытная натура не вынесет провинциального затишья надолго. В Лондоне и Йоркшире его ждут неотложные дела, в Шотландии — шахты. Скоро железная дорога, очередной контракт или скандал на бирже захватят его внимание, и он покинет Крэмби-Холл, оставив ее вновь наедине с ее тихой, упорядоченной, правильной жизнью, которую она так ценит.

Кроме того… И это было самое важное…

Ей следует сегодня же, не откладывая, поговорить с ним. Прямо и честно. Сэр Альберт Ласселл обещал навестить ее через несколько дней, чтобы услышать окончательный ответ. Не в ее правилах было набивать себе цену, как какой-нибудь легкомысленной кокетке, и дурить голову поклоннику месяцами, не говоря ни «да», ни «нет». Следует к его приезду обговорить все с Джозефом и прийти к какому-то решению.

Хотя… что тут решать? Мысль пронзила ее с ясностью, от которой на мгновение перехватило дыхание. Она уже знала свой ответ сэру Альберту. Тот всегда вел себя безупречно, и уж никогда не стал бы запугивать прислугу, пытаясь утвердить свою власть. Тот всегда вел себя благородно, никогда не выходил из себя и был неизменно вежлив и уж конечно не стал бы разыгрывать в лесу пошлые комедии в попытке соблазнить первую попавшуюся служанку. С ним ее ждет спокойная, умиротворенная сельская жизнь.

— Приведи себя в порядок, — как можно более мягко сказала она Саре и улыбнулась самой ободряющей своей улыбкой. — Возвращайся скорей. Мне не обойтись без твоей помощи.

Отпустив девушку, Эмили прислонилась лбом к окну, глядя на залитый медовым светом угасающего дня розарий. Полтора года назад это были чахлые, умирающие под слоем снега кусты с разбитым фонтаном и изуродованными дорожками.

Но теперь она могла гордиться собой.

Заботливые руки садовников по ее распоряжению и под ее неусыпным контролем высадили десятки новых кустов, проложили новые тропы в саду, засыпав их гравием, избавились от треснувшей гранитной чаши, заваленной мусором, по центру. До былого великолепия, который царил в розарии при жизни ее матери было еще далеко, но Эмили не собиралась останавливаться на достигнутом.

В ее планах, аккуратно записанных в кожаную тетрадь в кабинете, значилось многое: уютные беседки, увитые диким виноградом, где можно будет укрыться с книгой в летний зной или принимать дам из местного благотворительного рукодельного кружка; небольшой, зеркальный пруд с порхающими над ним стрекозами, где в глубине будут плавать золотые карпы, а на поверхности раскроются кувшинки.

Она глубоко вздохнула. Каким бы ни был предстоящий разговор, она уже не та, потерянная душа, какой была полтора года назад. Под ее рукой поместье расцветало, восстанавливалось после ущерба, нанесенного пьянством и неумелым управлением ее отца. Арендаторы ее ценят, лесопилка начинает приносить доход. Она не тот жалобный, загнанный зверек, каким была когда-то. Она уверена в себе, умна, со временем способна стать совсем независимой.

Вот только почему руки предательски дрожат при одной мысли об этой встрече? И почему сердце, стоило ей лишь на миг вспомнить то, что произошло в лесу, начинало биться с такой бешеной, постыдной частотой, будто бы снова отдаваясь в плен тем же жгучим прикосновениям? Это воспоминание было одновременно ужасно и сладко, оно прожигало ее изнутри стыдом и заставляло кровь бежать быстрее. Тут же вспомнились его руки, бесстыдно ласкающие ее тело. И при одной только этом воспоминании она снова словно наяву почувствовала их на себе, а низ живота тут же предательски сжался тугой, тяжелой волной. Она ненавидела эту свою слабость, эту мгновенную отзывчивость на его движения, которые с самого начала были вовсе не целомудренны.

Сэр Альберт никогда не вызвал бы в ней ничего подобного. Он был слишком благороден, целомудрен и сдержан, чтобы унизить ее этой животной страстью, этой постыдной похотью, свойственной животным, и это лишь подчеркивало порочную натуру Джозефа.

От этих мучительных мыслей ее отвлек робкий стук в дверь. Вошла Сара. Теперь она выглядела иначе: лицо было умыто, волосы аккуратно поправлены под чепцом, в осанке читалась неловкая решимость. Следы слез еще отпечатались легкой припухлостью на веках и краснотой у переносицы, но паники в глазах больше не было. Вместо нее — сосредоточенная, почти мучительное желание угодить, будто девушка пыталась каждым своим движением, каждым безупречно выполненным поручением загладить прежние оплошности, которых по сути не было.

Она помогла хозяйке облачиться в домашнее платье — до аскетизма простое, строгое, жемчужно-серого оттенка, с глухим и до невозможности узким, закрывающим ключицы воротником и длинными, такими же узкими рукавами. Ни кружев, ни лент, ни отделки, ни вышивки. Наряд, в котором она напоминала не то слушательницу грамматической школы, будь оно темнее, не то гувернантку.

Эмили поймала на лице Сары тень искреннего удивления — обычно для вечера, даже без гостей, хозяйка выбирала что-то чуть более нарядное. Но сегодня она поставила своей целью выглядеть как можно более невзрачно, и именно это платье отвечало всем требованиям. Она старалась одеться так, чтоб полностью вытравить из памяти свое легкомысленное поведение и провести черту между Мэри и Эмили.

И насколько ей запомнилось, Джозеф терпеть не мог подобный фасон и этот безликий серый цвет.

«Пусть не ждет, что я стану для него рядиться в шелка и увешивать себя фамильными драгоценностями с головы до ног, как последняя дурочка, жаждущая внимания! Пусть видит ту самую старомодную, чопорную серую мышку», — мстительно думала она, пока Сара застегивала мелкие пуговицы у нее на узком лифе.

Когда туалет был завершен, а волосы убраны в тугой, невыразительный узел, Эмили сделала глубокий вдох, выпрямила спину и отдала следующее распоряжение. Голос ее звучал чуть громче, чем нужно, выдавая внутреннее напряжение:

— Передай, чтобы обед подали в малой столовой. На два прибора.

Именно в той самой комнате, где полтора года назад, в тягостном, морозном полумраке, Джозеф отчитал ее и выразил свое разочарование ее поступками. С тех пор она ничего в ней не меняла. Мебель стояла на тех же самых местах, те же занавеси висели на окнах, тот же ковер лежал на полу. Специально для столовой в Лондоне было заказано несколько одинаковых скатертей, точь-в-точь как та, что была на столе в тот памятный день.

Казалось, Эмили намеренно оставила здесь все, как было, чтоб никогда не дать забыть себе о том унизительном дне. Располагай она большим временем или знай наверняка, что Джозефу вздумается вернуться в Крэмби-Холл, она непременно приказала бы кухарке приготовить тот же самый яблочный пирог с корицей, как тогда. Но Джозеф, Бог знает по какой причине, должно быть из-за отсутствия должного воспитания или грубых, совершенно бестактных манер, и не подумал предупредить ее о своем приезде.

Она давно не переступала порог этой комнаты. Но сейчас чувствовала, что ей, как никогда, необходимо напоминание о том самом дне.