Через неделю после приступа возобновилось домашнее обучение, прерванное, как оказалось, из-за нездоровья Альберта. Их учили одни и те же учителя. Они приезжали к ним обоим, занимались в большой библиотеке, где Альберт сидел в своем кресле, а Элвин — на обычном стуле рядом с ним.

Его брат был слаб, но не глуп. Он схватывал латынь быстрее, чем Элвин, и математику — тоже. Но каждый урок давался ему ценой нечеловеческого напряжения. Через час занятий его лицо становилось серым, пальцы начинали дрожать, дыхание — сбиваться. Учитель косился на него с тревогой, Элвин — с равнодушным интересом, который научился прятать за маской беспокойства.

— Может быть, вам отдохнуть, мастер Альберт? — робко предлагал учитель.

— Я в порядке, — отвечал тот, но голос его предательски срывался.

Их было невозможно не сравнивать. Элвин, прежде не учившийся ничему, был голоден до знаний. Он схватывал все на лету, запоминал с первого раза, решал задачи быстрее и почти никогда не ошибался. Учителя хвалили его, ставили в пример, говорили отцу:

«Старший мальчик чрезвычайно способный, он далеко пойдет».

Элвин слышал эти похвалы и чувствовал, как внутри разливается торжество. Он — лучший. Он — тот, на кого обращают внимание. Скоро отец поймет, что он достоин носить его имя.

Тот не приходил на их занятия. Он вообще редко появлялся в их части дома. Элвин по-прежнему видел его только за завтраком — и то не всегда. Баронет сидел во главе стола, ел молча, изредка бросая короткие взгляды то на одного сына, то на другого.

Можно было бы подумать, что он вовсе не интересуется жизнью сыновей. Или считает свое вмешательство в их жизнь более, чем достаточным. Элвин считал, что Альберт не заслуживает даже этих крох внимания, а сам из кожи вон лез, чтоб доказать, что достоин большего.

— Как успехи? — спрашивал отец временами без интереса, скорее по необходимости.

— Превосходно, сэр, — отвечал Элвин, выпрямляя спину. — Учитель говорит, я…

— Очень хорошо, — перебивал отец, переводил взгляд на Альберта, и спрашивал по-прежнему без теплоты, а скорее с обреченностью. — А ты? Держишься?

— Да, сэр, — тихо отвечал Альберт. — Спасибо, сэр.

Отец кивал и возвращался к еде. Элвин сжимал вилку так, будто хотел сломать. Он не замечал, что Альберта отец даже не спрашивает об успехах — только о здоровье. И что ему вовсе это не интересно. Для него он был больным ребенком, которого необходимо содержать, лечить, жалеть.

Элвин этого не понимал. Он видел только, что отец обращается к ним обоим, а должен был бы только к нему одному. Что Альберт все еще значит для него что. Что его по какой-то нелепой причине еще не списали со счетов.

«Скоро, — думал Элвин. — Скоро я докажу, что достоин большего».

Элвин преуспевал во всем.

В учебе — лучший. В верховой езде — отец подарил ему собственного жеребца, когда Элвину исполнилось четырнадцать. В фехтовании — учитель говорил, что у него природный дар. В стрельбе — он попадал в яблочко с двадцати шагов.

Он был высок, поджар как хорошая гончая. В нем явно угадывались благородные черты плеяды предков. Слуги шептались за его спиной:

«Молодой человек, вылитый отец в молодости».

Девушки — дочери соседей и арендаторов — заглядывались на него, когда он проезжал мимо верхом. Элвин знал это и наслаждался их вниманием.

Он был уверен, что отец сделает его наследником.

И это казалось логичным. Альберт был болен и слаб. Он казался насмешкой над человеком, бледной тенью Элвина. Он не смог бы продолжить род. А буде и так, никогда не воспроизвел бы достойного наследника. И когда отец наконец-то это поймет, он сам предложит Элвину все.

Он даже был готов взять на себя заботу об Альберте после смерти отца. Что он — не найдет лишнюю тарелку супа для немощной обузы? Найдет. Он будет великодушен.

И вот однажды, когда ему было восемнадцать, он решился. Пришел к отцу в кабинет, выпрямился, посмотрел прямо в глаза.

— Сэр, я хочу поговорить о будущем.

Отец поднял на него холодные глаза. В его взгляде не было интереса.

— О каком будущем?

— О моем. О том, что будет, когда… — Элвин запнулся, подбирая слова и продолжил корявее, чем мог бы. — Альберт слаб. Я силен. Я могу взять на себя управление поместьем, делами, всем. Вы не пожалеете.

Отец долго молчал. Потом сказал — тихо, спокойно, без тени гнева:

— Исключено. Ты — бастард, Элвин. Я оплатил твое обучение и позволил жить в одном доме со мной. Это больше, чем получает большинство незаконнорожденных. Не проси большего.

— Но я ваш сын! — вырвалось у Элвина. — Я — ваша кровь! Я лучше него, сильнее, умнее, вы сами видите!

— Сильнее — да, — сказал отец. — Умнее — возможно. Но ты — бастард. И никогда не станешь наследником. Наследник — Альберт. И это не изменится, пока он жив. А даже если он умрет — у меня есть кузены, племянники. Ты не получишь ни титул, ни фамилию.

Элвин стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как красная пелена застилает глаза.

— Вы не можете так поступить. Я — ваш сын.

— Именно поэтому я позволил тебе жить здесь и оплатил твое обучение, — ответил отец. — А теперь иди. У тебя есть дела поважнее, чем спорить со мной.

Элвин вышел. Дрожал от ярости, от унижения, от бессилия. В коридоре столкнулся с Альбертом. Тот стоял, опираясь на стену, бледный, с красными глазами — наверное, опять был приступ.

— Что произошло? — спросил Альберт тихо. — Я слышал крики…

— Оставь меня в покое, — процедил Элвин. — Тебя это не касается.

Альберт не обиделся, давно смирившись со своей участью и прохладным отношением брата, которого когда-то мечтал видеть другом. Кивнул и, чуть прихрамывая, пошел дальше по коридору.

Отец умер, когда Элвину было двадцать два.

Сердце. Старый сэр Альберт сидел за столом, читал газету, поднес чашку с чаем ко рту — и замер. Запрокинулся на спинку кресла, выронил чашку, и все.

Элвина не было рядом. Он узнал о смерти отца от управляющего, который приехал к нему в поместье — малюсенькое, унизительное поместьице в Корнуолле, которое отец отдал ему.

— Сэр, — сказал управляющий, — ваше присутствие необходимо в Лондоне. Похороны, завещание, формальности…

Элвин слушал и не дышал. Последние четыре года, после того разговора, он не искал встреч с отцом, и тот не питал взаимности. И теперь он думал о том, что сейчас, наконец, все изменится. Отец мертв. Альберт слаб. Может быть, родственники захотят передать титул тому, кто способен его носить. Может быть, в завещании есть пункт, о котором никто не знал. Может быть, отец в конце — концов послушал голос разума и передумал. Может быть…

Завещание было коротким.

Альберт наследовал все: поместье, земли, титул баронета, счета в банках. Элвину досталось небольшое поместьице в Корнуолле — то самое, в котором он как в изгнанье обретался четыре года, несколько сотен акров, старый дом, пара ферм. И небольшое денежное содержание, которого хватило бы на безбедную, но отнюдь не роскошную жизнь. Жалкая подачка для бастарда.

— Этого не может быть, — сказал Элвин, глядя в бумаги, и предпринял попытку получить больше. — Он обещал…

— Он ничего вам не обещал, — ответил стряпчий. — Простите, мистер Холт. Такова воля вашего отца.

— Холт? — переспросил Элвин. — Здесь написано Элвин Холт? Но он обещал признать меня и дать свою фамилию!

— В завещании вы указаны как Элвин Холт, — стряпчий был не преклонен. — Если он и передумал, то не оставил соответствующих распоряжений. Мне жаль. — дежурно закончил он и отвернулся.

Элвин вышел из конторы, сел в карету и велел кучеру ехать в Корнуолл. В свое поместье. Которое было слишком маленьким, слишком бедным, слишком недостойным его.

Он промотал его за три года.

Не сразу, конечно. Сначала он пытался управлять — отчасти, чтобы насолить покойнику — но скупая каменистая земля не приносила тех доходов, к которым он привык в доме отца. Он попробовал заняться торговлей — прогорел. Инвестировал в судостроительную компанию — акции обесценились. Пил, играл в карты, проигрывал, снова пил.

Долги росли. Кредиторы стучали в дверь.

И тогда он поехал к Альберту.

Альберт принял его сразу — как будто ждал, словно и не было этих лет отчуждения и детской холодности. Выслушал, не перебивая, кивая со своим привычным, болезненным видом.

— Сколько тебе нужно? — спросил он, когда Элвин закончил.

— Пятьсот фунтов, — затаив дыхание, сказал Элвин, ожидая упреков, насмешки или гнева.

Но Альберт без лишних слов достал ключ, открыл секретер, отсчитал деньги.

— Этого хватит? — спросил он, протягивая значительно большую сумму.

Элвин кивнул, даже не поблагодарив. Сумма была больше, чем он мог надеяться — и это было едва ли не унизительнее, чем если бы брат отказал. Вышел, чувствуя на спине взгляд Альберта — мягкий, терпеливый, любящий.

«Ненавижу, — подумал он. — Ненавижу тебя. За то, что ты богат. За то, что ты помогаешь. За то, что ты даже не упрекаешь».

Он вернулся через год. Потом через полгода. Потом — каждые несколько месяцев.

«Он знает, что виноват передо мной, — думал Элвин, — С чего бы иначе ему оплачивать мои долги?»

Суммы росли. Альберт платил, не спрашивая. Иногда Элвин выкручивался сам — находил новых кредиторов, одалживал под залог того, чего уже не имел. Но каждый раз в конце концов приходил к брату.

И Альберт всегда выручал.

— Ты мой брат, — говорил он тихо. — Я не могу оставить тебя в беде.

Элвин ненавидел его за эти слова. За спокойствие. За отсутствие упреков. За то, что Альберт никогда не говорил:

«Ты промотал свое наследство, ты прожигаешь жизнь, ты — ничтожество».

Он просто давал деньги и смотрел на Элвина с той же дурацкой, беззащитной любовью, блаженной улыбкой слюнявого идиота, что и в детстве.

Здоровье Альберта ухудшалось. Приступы становились чаще, дольше, тяжелее. Он почти перестал вставать с кресла — теперь уже другого: больше, массивнее, способного выдержать взрослого мужчину.

Он почти не покидал пределов собственного особняка, запершись в нем как в тюрьме. О своей болезни — падучей, которую в приличном обществе не принято было ни обсуждать, ни тем более афишировать — он предпочитал молчать. Лишь несколько самых доверенных слуг знали, чего стоят ему эти затворничество и тишина.

С соседями он не поддерживал отношений, прослыв среди них чудаком-затворником, и сократил штат прислуги до нескольких человек — сначала из желания, чтобы никто не видел его унижений, затем по необходимости, из экономии.

Он вел образ жизни замкнутый, скромный почти до аскетизма — в противоположность единокровному брату, который предпочитал блеск и роскошь столицы тихой сельской жизни.

Так прошло десять лет. Альберту становилось все хуже. Доктор советовал ему отправиться в Италию — возможно, теплый средиземноморский воздух пойдет на пользу. Сам Альберт уже не строил иллюзий. Он подозревал, что слова доктора были лишь мягким способом сказать: жить ему осталось недолго, и лучше встретить конец под ласковым итальянским солнцем, чем в глубине мрачного, пропахшего лекарствами поместья. Чудо было, что он держался так долго.

Элвин все больше увязал в долгах и удовольствиях, которые порождали эти долги. Суммы, которые он требовал у брата, росли. А сами встречи и просьбы давно утратили всякий унизительный оттенок — он привык, что Альберт платит. И даже давно утвердился во мнении, что имеет на это право.