5



Может быть, большую часть собрания я провела, уставившись на окна конференц-зала за спиной у моего босса и размышляя, открываются ли они хотя бы на три дюйма, или, по крайней мере, настолько, чтобы я могла выпихнуть туда мой компьютер и наблюдать, как он падает шесть этажей, а потом разбивается на мелкие части о тротуар.

— Джениз?

А потом, когда этот план сработает, я пойду и добуду компьютер Кхента, и сделаю тоже самое. Улики уничтожены, теоретически.

— Джениз.

Я могу представить, что существуют какие-то причины, связанные с Управлением по охране труда, по которым у нас нет полностью открывающихся окон, но, с другой стороны, я никогда не замечала за этой компанией особого рвения в соблюдении стандартов УпОТ.

— Джееениииз.

Я моргаю пару раз, осознавая, что все это время грызла кончик ручки зубами и совершенно выпала из реальности.

Я роняю ручку и поднимаю взгляд на босса. Мелани стоит, скрестив руки, с выражением легкой озабоченности на лице.

— Мы уж подумали, что ты у нас в ступор впала, — говорит она, с трудом сдерживая смешок.

— А. Нет. Просто… э-э… задумалась, — пожимаю плечами, выдавая, пожалуй, самое жалкое оправдание из возможных.

Она кивает Биллу.

— Мы как раз говорили, что некоторые личные дела сотрудников нуждаются в обновлении.

Билл продолжает за нее своим тихим, древним голосом, похожим на шелест двух страниц старинной книги.

— Есть определенные различия, которые нужно учитывать после изменения налогового законодательства год назад. Некоторые сотрудники так и не обновили свой налоговый статус в соответствии с этим.

Я киваю и наклоняюсь вперед, стараясь выглядеть заинтересованной.

— Это тот закон про регистрацию как одинокого или женатого после нежизни?

— Да, я полагаю, что часть, которая сбивает людей с толку, заключается в том, что если вы были реанимированы некромантом, вам разрешено зарегистрироваться в качестве его иждивенца. Не все заполняют эту часть правильно.

Обычно я обожаю Билла. Честно говоря, весь этот офис развалился бы, если бы он постоянно не следил за тем, чтобы все было в порядке. Но прямо сейчас слушать его, одновременно незаметно ерзая из-за, кхм, симптомов Кровавой лихорадки — это самое неприятное, что может быть. Может, мне и правда стоит написать Гвен и попросить разрешение поработать из дома какое-то время.

— Эм… раз уж мы обновляем данные, стоит еще проверить и устаревшие учебные материалы, — добавляю я, прочищая горло и садясь прямее.

Это резкая смена темы и, вероятно, слишком явно выдает, что сейчас у меня совершенно нет мыслей на эту тему.

— Мы еще вернемся к этому, — кивает Мелани, хотя, судя по выражению ее лица, я думаю, это означает, что она собирается заскочить ко мне в офис ненадолго.

Я выхожу с совещания, корчась от стыда за себя и слегка злясь на то, что все это нельзя было просто решить письмом.

За пределами конференц-зала прохладнее и мне казалось, что я маринуюсь в собственном пузыре похотливых мыслей. Ходьба помогает чуть яснее соображать. Не нужно впадать в отчаяние из-за того, что может случиться теперь, когда меня поймали за поиском порно на рабочем месте. К тому же, с нашими нефункциональными окнами мой безумный план все равно не сработает.

Я пока не готова обсуждать с Мелани свое выпадение из реальности, так что смиряюсь с тем, чтобы просто наматывать круги по коридорам и подниматься по случайным лестницам, чтобы разобраться в своих чувствах.

Не думаю, что она уже знает про поиск порно. Для такого разговора у нее было слишком хорошее настроение. Если только именно к этому она и собирается «вернуться позже».

При этой мысли у меня в животе скручивается комок беспокойства, как от испорченного сэндвича с тунцом. Это не первый раз, когда мне пришлось срочно уходить с работы. Я научилась быть готовой к тому, что почва в любой момент может уйти из-под ног. У меня всегда обновленное резюме, есть список рекомендателей, которые точно скажут обо мне хорошее, и я постоянно поглядываю на вакансии. Поработав в отделе кадров, я знаю все каверзные вопросы, которые задают на собеседованиях, умею уворачиваться от неправильных ответов и знаю, в какой момент стоит сказать пару корпоративных модных словечек.

Я спускаюсь на несколько этажей, прежде чем понимаю, что в лестничном пролете я не одна, с нижней площадки доносится голос. Я резко останавливаюсь, звук моих шагов отзывается эхом от бетонных стен.

Я выглядываю через перила и успеваю заметить двумя этажами ниже Кхента, который прижимает к уху сотовый телефон.

— Я не собираюсь заводить разговор о семейной терапии. Ма, я не могу. Люди не делают все так, как мы. Связь для них не… важна. Для них она вообще не имеет значения, — говорит Кхент, и на другом конце провода сразу же раздался взрыв, несколько голосов говорят, перекрывая друг друга. Кхент на мгновение отводит телефон от уха и уменьшает громкость звонка.

— В любом случае. Это был несчастный случай, — говорит он.

За моей спиной включается вентиляция, и я чувствую, как поток воздуха скользит по коже. Пару мгновений спустя Кхент замирает. Он оборачивается и смотрит мне в глаза через щель между этажами.

У меня встают дыбом все волосы на теле.

Мне приходится убеждать себя, что я не возбуждена тем, что он может учуять мой запах. Вообще нет. Правда.

Он не отводит взгляда.

— Мне пора, Ма. Передай остальным привет, — говорит он.

Я отвожу взгляд и пристально смотрю на пятнистые бетонные стены, пока он заканчивает разговор и убирает телефон в карман.

Когда я наконец снова поднимаю глаза, я жалею, что я вообще это сделала.

Даже несмотря на то, что из вентиляции дует прохладный воздух, по моим щекам разливается жар при виде очевидных признаков возбуждения, которые начинают проступать в его штанах. В отделе по работе с монстрами что-то говорили о том, что нам не стоит находиться в одной комнате, даже если вряд ли кто-то станет считать лестничный пролет комнатой.

С одной стороны, приятно знать, что я не единственная, у кого возникают непроизвольные физические реакции. С другой стороны, я не знаю, что говорит о Кхенте то, что его возбуждает запах моего кондиционера для волос.

Кхент разминает шею и негромко ворчит, разворачиваясь так, чтобы его эрекция стала куда менее заметной для меня. Я одновременно разочарована и впечатлена качеством его брюк.

— Мне не нужно рассказывать тебе о корпоративной политике по поводу личных звонков, — говорю я, защищаясь, чтобы скрыть, насколько меня заинтриговало то, что я подслушивала, и почти готова была вообще что-нибудь сказать. Я морщусь от того, насколько черство это звучит.

Кхент поднимает бровь, глядя на меня через плечо, как будто я имею право отчитывать его, когда он знает, что я просматриваю порно на работе.

Я на мгновение сжимаю губы и добавляю:

— Но я ничего не скажу, если ты никому не расскажешь, что я тут прячусь от своего босса.

На секунду его лицо становится нечитаемым. Потом между клыками проступает тонкая улыбка. Затем от почти беззвучного смеха его массивные плечи слегка вздрагивают. Это само по себе тихое землетрясение.

Я понимаю, что все это время цеплялась за перила. Не столько потому, что боюсь свалиться вниз, сколько потому, что это единственное, что находится между нами, но если бы мои жалкие человеческие руки были сильнее, я бы, кажется, просто разорвала их. Чертовы гормоны. Или феромоны. Не знаю.

Я опускаюсь на ступеньку, стараясь заставить себя держаться за прутья перил слабее. Прислоняюсь к ним виском, и прохладное прикосновение металла к моей коже прогоняет жар.

— Итак, как-то еще рановато рассказывать маме о нас. Ты еще даже не пригласил меня на ужин, — поддразниваю я, и его лицо становится чуть зеленее.

— Я… эм… не очень умею врать маме, — признается он, проводя рукой по темным волосам, растрепывая аккуратно зачесанные пряди.

— Даже по телефону?

— Поверь, в детстве у меня было больше проблем, когда пытался скрыть, какие правила нарушил, чем когда просто их нарушал, — Кхент качает головой, хотя вид у него довольный. Он слегка улыбается, будто вспоминая что-то.

Я не в восторге от его «маменькиного сынка», я просто слишком сильно прижимаю лицо к прутьям перил.

Я заставляю себя опустить взгляд в пол перед собой и бормочу:

— Может, у тебя просто есть покерные «утечки»⁴.

— Вполне возможно.

Между нами повисает тишина. Возможно, это наш первый настоящий разговор за все это время. И он… хороший. Обычный.

За последние несколько дней мне кажется, что я вообще забыла, каково это — быть нормальной.

Я некоторое время тереблю выбившуюся нитку на брюках, не желая просто уходить. Мне хочется продолжать с ним говорить. Приятно, что я не единственная, кто проходит через все это, даже если нам приходится держаться на расстоянии нескольких ярдов.

— Расскажи мне про связь. У меня просто нет никакого ориентира для поиска, — говорю я вместо того, чтобы сказать ему, что он ошибается, считая, будто для людей это не было бы важно. Я уверена, что было бы.

Кхент пожимает плечами.

— Это просто основа орочьего общества. Вот и все.

Я сглатываю.

— А, ну да. Всего лишь?

Я чувствовала себя немного неловко из-за подслушивания, но что-то в его тоне заставило вину осесть у меня в животе. Я не только случайно спровоцировала весь этот ритуал спаривания, но, похоже, что еще нарушила какие-то важные культурные нормы.

Почему в той брошюре об этом не написали подробнее? Неужели многочисленные комплекты клыков, которые орк меняет за жизнь, были важнее, чем это?

— У людей вообще-то невозможно наступить кому-то на ногу и оказаться замужем, — говорю я спустя время, и тревога в моем голосе, наверное, слишком заметна. — Хотя, если честно, будь у нас такое принято, мы бы все носили обувь со стальными носами.

Он издает смешок, такой тихий, что это едва ли больше, чем вздох.

— Честно говоря, люди обычно не пускают первую кровь орку голыми руками. По крайней мере, мне о таком не доводилось слышать.

Я слегка киваю. В Интернете тоже много писали об этом.

— Если бы я знала, я бы надела защиту.

Он приподнимает бровь.

— Налокотники.

— А.

Он кивает, хотя, кажется, даже после разъяснения моя шутка не сработала.

Я съезжаю на ступеньку ниже, на дюйм ближе. Я хочу узнать больше об этом, о том, что значит связь для орков. Действительно ли это то же самое, что жениться, или это больше похоже на отношения. В конце концов, даже люди могут жениться и разводиться по нескольку раз за жизнь.

— То есть ты можешь просто… оказаться женатым на любом, кто тебе сломает нос?

Кхент смотрит на меня так, словно я глупый человек, не понимающий чего-то элементарного, очевидного для него.

— Это происходит не каждый раз, когда ты дерешься. Это довольно редкое событие в жизни, — пожимает он плечами.

— А, — говорю я, потому что… дерьмо. Блядь.

То есть это что-то более важное, чем брак? Что-то, что бывает раз в жизни? Блядь, блядь, блядь.

— Насколько редкое?

Меня передергивает от того, как срывается мой голос на словах, но я гораздо больше озабочена тем, чтобы следить за каждым малейшим движением его лица, ожидая ответа.

Он снова пожимает плечами, проводит рукой по волосам.

— Не всем вообще выпадает шанс, чтобы это случилось.

Я вздрагиваю, словно могла бы сжаться внутрь себя и просто исчезнуть.

Может быть, это не более редкое явление, чем выигрыш в лотерею, но я могу только представить, как ты взрослеешь, гадая, найдешь ли ты себе пару таким образом, а потом какой-нибудь идиот-человек бьет тебя локтем в нос?

От этой мысли мне хочется выйти один на один с какими бы то ни было космическими существами, которые решают эти вопросы, сломать им носы и сказать, что Кхент не заслужил, чтобы его единственный шанс на брачную связь оказался испорчен мной.

Мне хочется сказать ему, что, вероятно, это случится снова с кем-то важным для него. С тем, в кого он будет по-настоящему, влюблен. Сомневаюсь, что он мне поверит, поскольку я явно не эксперт.

— Ты знаешь, почему это происходит?

Я рискну, несмотря на то, что это становится слишком напряженным и гораздо более личным, чем то, что я когда-либо собиралась обсуждать с Кхентом. Я не знаю, на какой ответ я надеюсь.

Он снова пожимает плечами.

— Я ведь тоже не могу объяснить, почему у тебя бывает икота.

Я киваю. Справедливо.

Я действительно не знаю, как извиниться за то, что я — тот человек, который лишил его возможности, выпадающей раз в жизни, и запутался в его личной жизни самым интимным образом. Слово «прости» кажется совершенно недостаточным.

Я наблюдаю за ним мгновение, и что-то есть в том, как его глаза следят за движениями его собственных рук, когда он расстегивает рубашку на запястьях, закатывая рукава.

Это не первый раз, когда я думаю, что он привлекателен, Владыка Зла знает, что мои гормоны позаботились об этом, но это первый раз, когда я чувствую себя с ним на равных. Взъерошенные волосы, рубашка, застегнутая не идеально, он выглядит так, словно ему тоже пришлось нелегко.

Может, я и не испытываю ненависти к нему, несмотря на мои чувства по поводу его электронных писем. Может, я просто злилась из-за того, что застряла в этой ситуации, и мне нужен был кто-то, на кого можно направить злость. Потому что, как бы паршиво ни было мне, из того, что я успела узнать, для него это все звучит гораздо хуже.

Я отчаянно пытаюсь придумать что-нибудь, чтобы выбраться из этого слишком личного разговора какой-нибудь разговорный парашют, который выдернет меня из этого лестничного пролета. В письме он упоминал что-то о том, что мой ноутбук нужно будет отдать на проверку на вредоносное ПО.

— Из чистого любопытства… а где вообще можно подхватить вирус? — спрашиваю я спустя мгновение и тут же жалею, что просто не загуглила это. Но это единственное, что приходит в голову. — Ну, чтобы знать, какие сайты обходить стороной. И раз уж мы заговорили о моей истории поиска — это система «три нарушения», или все решается с первого раза?

Кхент хмурится, снова внимательно глядя на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— В смысле… ты сразу докладываешь моему начальству, или мне нужно накопить еще пару инцидентов, прежде чем у Мелани появится достаточно поводов меня уволить?

— Уволить тебя? Нет, я… — он запинается, и складка пролегает между бровями за толстыми линзами очков.

— Забудь про этот поиск. Я… если ты пройдешь курсы повышения квалификации по фишингу и пройдешь тест в конце, все будет хорошо.

Я морщу нос.

— Тот дурацкий обучающий курс? У нас разве уже нет спам-фильтра для такого?

— Это не только про письма, — говорит он. — Еще и про клики по ссылкам, которые выглядят подозрительно.

Я на секунду прикусываю щеку изнутри. Ну да, это вполне могло бы объяснить, почему я искала порно на рабочем компьютере, полагаю.

— Ладно. Но я хочу уточнить, я не просила тебя ни о каких одолжениях… — начинаю я. Мне не хочется, чтобы он решил, будто я пытаюсь воспользоваться этим маленьким разговором по душам.

— Нет-нет, я… в общем, частично чувствую себя, э-э, ответственным. Учитывая, э-э, всю эту историю со связью, — говорит он немного натянуто.

Он отворачивается настолько, что я не могу разглядеть его лица сквозь щель в лестничном проеме, только часть спины.

— Но эм… я бы все-таки оставил такие исследования для домашнего компьютера, — бросает он через плечо.

Вся эта история со связью выбивает меня из колеи. Такое чувство, что все, что я говорю или делаю, всегда чуть-чуть лишнее. Будто я разучилась быть Крутой Джениз. Сдержанной, невозмутимой, безупречно собранной Джениз. Это единственная причина, по которой я в конечном итоге выпаливаю:

— Есть какие-нибудь рекомендации?

О боже, это же полная противоположность крутизне. Я хотела, чтобы это прозвучало иронично-кокетливо и на сто процентов в шутку. Писк в моем голосе выдает искренность.

Он приподнимает бровь, и, может, это из-за угла, под которым он на меня смотрит, или из-за выражения лица, но мои щеки снова вспыхивают.

— …Если дашь мне свою личную почту, я могу скинуть тебе кое-что.

— Только не говори своей маме, что отправляешь мне порно, ладно? — театрально шепчу я сквозь прутья перил, потому что не могу перестать пытаться все это обыграть. — Я этого не переживу, даже если никогда с ней не встречусь.

Он кашляет.

— Я вообще-то не собирался… то есть, я бы никогда…

Мое лицо заливает совершенно новый оттенок красного из-за поведения Сорвавшейся с катушек Джениз, и я быстро убегаю обратно в коридор.