ГЛАВА 35

ОСТОРОЖНО!!!

Жестокое обращение с детьми!!!

Озеро широко и неподвижно раскинулось под послеполуденным солнцем, его поверхность сверкала рябью, словно шёлковыми нитями. Тепло мягко давило сверху, золотое и медленно текучее, а воздух едва слышно гудел жужжанием пчёл и трепетом крыльев насекомых.

Здесь они были одни, укрытые на лугу, где трава росла высокой, а мир забывал смотреть, в священном месте, где пламя любви Элоуэн и Мидаса впервые было закалено.

Элоуэн лежала на спине на тканом одеяле, волосы рассыпались, как шёлк, по мягкой земле, платье было помятым и прогретым солнцем. Голова её была слегка повернута набок, глаза полуприкрыты, и она смотрела на детей.

Близнецы ковыляли в нескольких метрах от неё по траве, круглые и мягкие, с пухлостью детских лет. Один гонялся за бледнокрылой бабочкой, неловко и восхищённо вытянув руки. Другой плюхнулся на попу и смеялся над тем, как ветер поднимает в воздух пух одуванчиков.

Мидас сидел позади Элоуэн, вытянув перед собой длинные ноги, крылья и хвост были расслаблены. Его человеческий облик слабо сиял в свете, кожа была поцелована золотом, тёмные волосы растрепал ветерок, а одна коса, которую Элоуэн сплела вместе с прядями своих волос, спадала прямо над его ухом. Одна рука упиралась в землю позади него, другое предплечье лежало на согнутом колене.

Но объединял их всех его хвост. Он свернулся вокруг них свободным кругом. Граница. Стена из тёплой чешуйчатой плоти, заключавшая их в самую мягкую защиту.

Один из мальчиков споткнулся, и Элоуэн тут же села, но Мидас оказался быстрее — его хвост поймал ребёнка мягким толчком, подталкивая его обратно на ноги пока тот не успел заплакать. Мальчик моргнул, широко раскрыв глаза, затем хихикнул и, пошатываясь, побрёл обратно к брату.

Элоуэн тихо выдохнула с облегчением и снова опустилась на локти. Мидас не говорил. Ему и не нужно было. Он лишь смотрел на неё и на то, как солнечный свет касался её скул. Как она склоняла голову, когда один из мальчиков визжал от восторга. Как её глаза смягчались, когда она смотрела на них, будто один вид их детей сглаживал острые края мира.

Она улыбалась не для него. Она не знала, что он смотрит. И от этого всё становилось ещё драгоценнее.

И он увидел с полной ясностью то, что прежде не осмеливался признать до конца, не до этого самого мгновения. Элоуэн никогда не жалела его. И не терпела его из необходимости или одиночества. Она никогда не смотрела на него как на того, кого нужно исправить или вынести. С самого начала она посмотрела на него и выбрала его.

Его, созданного из огня. Его, потерявшего свой род и носившего эту ярость в костях. И всё же она любила его. Доверила ему свою жизнь. Своё тело. Своих детей.

Грудь Мидаса сжалась от чего-то мягкого и слишком огромного, чтобы назвать. Он наклонился вперёд и поцеловал её в висок, его дыхание согрело её кожу. Он низко загудел в горле от её успокаивающего запаха и нежно потёрся о девушку, подтягивая изгиб хвоста ближе.

Дети снова засмеялись, гоняясь неизвестно за чем, с целыми жизнями впереди. У них не было причин ждать насилия. Не сегодня.

И именно поэтому оно пришло, как нож в спину.

Первая стрела ударила в воду с мокрым стуком. Вторая вонзилась в дерево прямо за головой Элоуэн. Она повернулась — и замерла.

Из деревни пришли шестеро мужчин. Это были те самые люди, что прежде угрожали его логову, он чуял их. Грязные, краснолицые, с глазами, дикими от страха и праведной ненависти. А в руках у них мечи. Верёвки. Факелы. Орудия разрушения.

— Схватить демонических детей! — крикнул один. — Пока у них не выросли клыки и они не сожгли остальных!

Элоуэн закричала. Мидас уже двигался: тело содрогалось, кости сдвигались с хрустом, магия вспыхивала в воздухе, как молния. Его кожа расходилась, крылья вырывались наружу, рога вставали на место, пока его облик разрастался в тень, золото и смерть.

Но они были слишком близко. Не было времени думать. Элоуэн подхватила близнецов на руки, по одному под каждую, их маленькие лица были охвачены паникой, рты раскрыты в растерянности.

Она бросилась в деревья, веря, что Мидас найдёт их там, где они спрячутся, ветви хлестали её по рукам, ступни сбивались в кровь о лесную землю. За спиной она услышала рёв Мидаса, такой, что мог расколоть горы пополам и одним дыханием стереть города.

Мужчины разбежались, более сильные отвлекали Мидаса, остальные последовали за ней. Они настигли её меньше чем через километр в лесу.

Один мужчина бросился на неё сзади, и близнецы покатились в грязь. Элоуэн дралась, кусалась, царапалась, кричала. Но её оттащили. Ещё двое мужчин прижали её к земле, вдавив лицом в листья.

— Держите её. Пусть смотрит.

Кален закричал, размахивая руками в её сторону. Его брат просто плакал, тянулся к ней. Детей тоже прижали.

— Нет… нет, нет, прошу! — рыдала Элоуэн, голос ломался. — Они дети. Они ничего не сделали! Делайте со мной что хотите, только, пожалуйста, не трогайте их!

— Драконье отродье, — сплюнул мужчина с ножом. — Мы не дадим им вырасти в чудовищ!

Он повернул клинок в руке. А потом раздался крик.

Это был не крик Элоуэн. Это был крик Калена. Высокий, сырой, детский крик. Они без жалости и раскаяния срезали один из его рогов. Кровь хлынула по его лицу, его рыдания захлебнулись во что-то беззвучное. Его близнец завизжал, пытаясь добраться до него.

Элоуэн завыла, изо всех сил дёргаясь в удерживающих её руках. Запястья порвались, спина снова раскрылась там, где опустился кнут. Раз. Два.

— Прекратите! — закричала она. — Пожалуйста, прекратите! Я сделаю что угодно, только перестаньте причинять им боль!

— Вырезать её проклятую утробу! — сказал один из них. — Мы должны сжечь её! Очистить мир от этого зла!

Никто из них не увидел тень, пронёсшуюся над головой. Ни мужчины. Ни Элоуэн. Ни мальчики.

Они услышали только звук: внезапную тишину леса, будто сами деревья ахнули.

Мидас приземлился так тяжело, что деревья вырвало с корнями от силы удара. В этот раз он не ревел. Ему не нужно было.

Первого мужчину раздавило прежде, чем он успел сделать ещё один вдох. Второго пронзили когти, больше его тела. Третий попытался бежать, но успел сделать всего два шага, прежде чем хвост Мидаса хлестнул и переломил ему позвоночник, как сухую ветку.

Тот, кто держал отрезанный рог Калена, словно трофей, повернулся, подняв кинжал, и Мидас раскрыл пасть.

Пламя, сотканное из чистой ярости, вырвалось из его горла. Оно опалило землю, обратило деревья в пепел, раскалило воздух до такой степени, что мужчина перестал существовать, от него не осталось даже пепла.

Мидас стоял, тяжело дыша, хрипло хватая воздух, пока вокруг них от деревьев поднимался дым. Его когти были пропитаны кровью. Крылья дрожали от адреналина и гнева.

А потом его взгляд упал на Элоуэн.

Она всё ещё была связана верёвками и в панике пыталась вырваться. Она была в крови и синяках. Мидас своими огромными когтями рассёк верёвки, и Элоуэн тут же прижала детей к груди, нависая над ними, как щит.

Её мальчики лежали под ней на земле, испуганные и плачущие, Кален обмякший от боли. Тогда Мидас издал звук, глубокий и гортанный, звериный крик скорби. Он шагнул вперёд и опустил голову. Он подхватил Элоуэн, затем мальчиков, баюкая их всех.

Он молча отнёс их обратно в пещеру.

Когда он приземлился у входа в пещеру, Мидас двинулся глубже и осторожно уложил их.

Сначала Элоуэн, устроив её на мягкой постели из мехов. Она ни разу не заговорила с тех пор, как он развязал её, даже когда её ступни кровоточили, а руки дрожали так сильно, что она почти роняла детей. Её глаза были стеклянными, далёкими, дыхание поверхностным и быстрым, застрявшим высоко в груди. Она не отзывалась на его голос. Не отзывалась, когда сыновья хныкали, зовя её. Её руки один раз дрогнули, а затем затихли.

Её ресницы задрожали, а потом тело полностью обмякло, дыхание застряло в полувсхлипе, прежде чем тишина поглотила её. Мидас замер.

— Элоуэн? — спросил он голосом, густым от страха. Ответа не было.

Он сменил облик на человеческий, едва дыша сквозь боль от этого. Он опустился рядом с ней на колени и прижал ладонь к её щеке. Кожа была липкой. Бледной. Тело слишком вялым. Слишком неподвижным. Нападение бросило её в панику, и она ушла куда-то внутрь себя, туда, куда он не мог дотянуться.

На миг ужас сжал его так, как не сжимала даже гибель его рода. Это была рана, которую не могла исцелить ни одна мазь.

Он потянулся к миске с родниковой водой, которую они держали у очага, и намочил в ней полоску льна. Осторожно промокнул её лоб, виски, запястья. Прижал её к себе ещё одним мехом, укутывая дрожащее тело так, как пеленают раненую птицу.

— Ты в безопасности, — шептал он снова и снова, хотя не был уверен, ради неё это или ради него самого.

Затем он повернулся к близнецам. Аурик свернулся клубком, пряча маленькие всхлипы в кулачках. Мидас коснулся его спины и забормотал на драконьем языке, слова священные и древние, сотканные из тепла, земли и огненного света. Медленно Аурик придвинулся ближе к отцу, зарываясь в изгиб сложенных ног Мидаса.

Кален хныкал, всё ещё истекая кровью, его крошечные руки подёргивались от боли. Мидас склонился над ним, как молитва. Он обмотал голову ребёнка тканью, пропитанной мазью, и теперь уроки Элоуэн сослужили ему добрую службу.

Он помнил, как она учила его, какая смесь успокаивает боль, какая затягивает раны. Его пальцы были слишком большими для такой тонкой работы, но он заставил себя быть осторожным. Он работал дрожащими, благоговейными руками, покрывая рану Калена смешанными мазями.

Это было как заботиться об углях: один слишком резкий вдох, и они могли погаснуть.

Когда повязки Калена были закреплены, Мидас поднял обоих мальчиков на руки. Он сидел, прижимая их к груди, Элоуэн рядом с ним, неподвижная, но теперь дышащая медленно и ровно. Он мягко покачивал сыновей, снова напевая тем древним ритмом, который помнили только драконы.

Его колыбельная была низкой и мелодичной, песней пещер, огня и накопленной любви.

Но в сердце Мидас чувствовал горькую агонию провала и никогда себе этого не простит.