На берегу ручья, в густой тени ущелья, рождался шедевр армейской инженерной мысли. Конструкция выглядела так, будто ее собирали из металлолома после ядерной бомбежки, но при этом работала.

Иван Михайлович Скобарь сидел на корточках перед костром и с нежностью часового мастера обмазывал свое детище. Основой аппарата стала массивная, потемневшая латунная гильза от американского 105-миллиметрового снаряда. Вместо труб пулеметчик приспособил выпотрошенные стебли бамбука. А венцом творения был изящный медный змеевик, который запасливый богатырь скрутил с остова сгоревшего вертолета еще на базе ЦРУ.

— Глина тут хреновая, скажем прямо. Как сопли, — недовольно прогудел десантник, вмазывая серую массу в стык между гильзой и бамбуком. — Но ничего, стянем. Давление в котле шуток не любит. Металл у буржуев крепкий, но наша закваска и не такое рвала.

Ян Генрихович Кабыздох, сидевший напротив с охапкой дров, радостно оскалился. Обрусевший немец подкинул веток в огонь и плотоядно уставился на гильзу. Внутри уже глухо булькала ядреная смесь из растолченных диких бананов, тропических ягод и сахара, экспроприированного из сухпайков рейнджеров.

— Не ной, Ваня! — прогремел штурмовик. — Ты сейчас чудо совершаешь! Как писал старик Кант, всякое познание начинается с опыта. Вот наш с тобой опыт сейчас в этой болванке и варится. Берем подножный тропический мусор и через огонь превращаем в чистую слезу!

Скобарь тяжело вздохнул, уплотняя широким пальцем глиняный замок.

— Ты мне зубы своими философами не заговаривай. Слеза у него… За костром лучше смотри! Перегреешь топку — брага закипит ключом и плюнет сивухой прямо в трубку. Получим отраву. Пилюля нас тогда этим же змеевиком и удавит. Прапорщик чистый спирт требовал, чтоб как в аптеке.

— Да не трясись ты из-за прапорщика! — хохотнул Кабыздох, аккуратно отодвигая сапогом жаркое полено от края гильзы. — Это ж чистая диалектика по Гегелю. Тезис — гнилые бананы и вода из лужи. Антитезис — американские дрожжи и огонь. А синтез… О-о-о, синтез сейчас нам прямо в кружку капнет!

Медная трубка, уложенная в выдолбленную пальмовую колоду, исправно охлаждалась проточной ледяной водой. Над самодельным корытом уже поднимался легкий, дразнящий парок.

Внезапно бамбук глухо, утробно крякнул. Снарядная гильза мелко задрожала, а внутри змеевика послышалось отчетливое, многообещающее шипение.

Оба диверсанта замерли. Здоровенные мужики, способные голыми руками свернуть шею леопарду, сейчас с трепетом уставились на носик аппарата.

Секунда. Другая.

На срезе металла набухла, задрожала и медленно сорвалась вниз тяжелая капля. Она с нежным звоном ударилась о дно алюминиевой кружки. За ней вторая, третья. И вот уже тонкая, но настырная струйка побежала в тару, наполняя ущелье резким, сшибающим с ног ароматом.

— Пошла, родимая… — благоговейно выдохнул пулеметчик, и на его суровом лице расцвела широкая улыбка. — Как слеза комсомолки. Чистая и крепкая.

Кабыздох сглотнул слюну и жадно потянул ручищи к кружке, но Скобарь жестко отбил попытку захвата.

— Куда грабли тянешь? Первак — это яд! — рявкнул Иван Михайлович. — Голимый ацетон. Пить такое — себя не уважать, только печень сажать.

Богатырь перехватил кружку, в которой плескалось граммов пятьдесят жидкости, и лихо плеснул ее прямо в костер.

Взрыв! Пламя мгновенно взревело, полыхнув ослепительным сине-голубым шаром без единого следа дыма. Жар упругой волной ударил бойцам в лица.

— Мать честная! — штурмовик восхищенно хлопнул себя по коленям. — Горит как порох! Фридрих Ницше рыдал бы от зависти, глядя на такую мощь! Ваня, ты не пулеметчик, ты сверхчеловек с гаечным ключом!

Скобарь довольно крякнул, подставляя под струю пустую армейскую флягу.

— Тут, брат Яник, не сверхчеловеком быть надо, а физику процессов понимать. Аппарат работает как часы.

Неслышным шагом, раздвигая ветки, к винокурам вышел старший лейтенант Хмельницкий. Командир с удовольствием втянул носом насыщенный спиртовыми парами воздух, и его губы тронула веселая усмешка.

— Смотрю, подпольный цех уже план перевыполняет? — негромко поинтересовался офицер, оглядывая самодельную, но исправно работающую установку.

— Выжимаем из джунглей живую воду, командир! — бодро доложил Кабыздох. — Первые капли уже пошли в тару!

Скобарь приподнялся, вытирая руки о штаны.

— Вышли на рабочую мощность, товарищ старший лейтенант. К вечеру выдадим литра три чистого продукта. Градусов семьдесят, не меньше. Янки от такого выхлопа сразу в кому впадут, а нашим — в самый раз, заразу тропическую гонять.

— Добро, — кивнул инструктор, доставая трофейную зажигалку и машинально крутя ее в пальцах. — Пилюле сразу отлейте литр, а то он там скальпели точит и обещает всех спиртом изнутри дезинфицировать.

— Сделаем, шеф, медицина — святое! — заверил штурмовик. — А остальное куда? Дегустацию устроим?

Хмельницкий захлопнул «Zippo» с резким металлическим стуком.

— Остальное — в общак. Выдавать буду строго по граммам и только по праздникам. И зарубите себе на носу, химики: теперь это наша главная валюта. Когда начнем с местными партизанами дела вести, этот ваш эликсир откроет нам двери лучше любой взрывчатки.

Офицер растворился в зарослях так же незаметно, как и появился. А у ручья, под мерное журчание воды и тихое шипение змеевика, продолжилось таинство. Первая партия армейского жидкого золота наполняла флягу, обещая измученным бойцам хоть каплю тепла в самом сердце чужой войны.

Лес оглашался ритмичным, глухим стуком, словно в глубине лаосских джунглей завелся гигантский механический дятел.

Иван Михайлович Скобарь, обнаженный по пояс, методично всаживал заточенную малую саперную лопатку в ствол могучего дерева. Лезвие МПЛ-50 со свистом рассекало влажный воздух и с хрустом вгрызалось в плотную, удивительно тяжелую древесину. На землю летели щепки густого, насыщенного бордового цвета.

— Ты посмотри, какая текстура, — крякнул пулеметчик, утирая пот с широкого лба. Он провел мозолистым пальцем по свежему срезу. — Это ж самое настоящее красное дерево. Буржуи за такой массив бешеные тыщи отваливают, мебель из него полируют, в кабинетах ставят. А мы из него баню рубим.

— Исключительно правильный классовый подход! — жизнерадостно отозвался Ян Генрихович Кабыздох.

Штурмовик орудовал трофейным мачете, лихо обрубая ветки с уже поваленного ствола. Мышцы на его спине перекатывались под кожей, блестящей от испарины.

— Красное дерево — для Красной армии! Как говорил Карл Маркс: «Практика — критерий истины». А наша практика требует немедленной санитарной обработки личного состава. Мы же после этой базы ЦРУ воняем так, что нас любой патруль по запаху гари за три километра вычислит.

Арнольд Арчибальдович, сменив саперный щуп на топор, аккуратно подгонял бревна друг к другу. Даже эту сугубо плотницкую работу инженер выполнял с какой-то аристократической грацией, вымеряя углы на глаз с точностью до миллиметра.

— Вынужден согласиться с нашим тевтонским другом, — подал голос Смолянинов, стряхивая красную стружку с рукава тельняшки. — Гигиена в тропиках — залог выживания. К тому же, парилка из махагони — это такой декаданс, который лэнглийским джентльменам даже во сне не снился.

К полудню на берегу ледяного ручья вырос приземистый, плотно сбитый сруб. Щели между бревнами Скобарь щедро забил мхом и замазал той самой неподатливой серой глиной. Крышу соорудили из широких, как одеяла, банановых листьев, уложив их в несколько слоев.

Внутри, прямо на земляном полу, сложили очаг из массивных, обкатанных водой валунов. Огонь под ними развели еще пару часов назад, и теперь камни раскалились так, что в тесном помещении дрожал воздух.

Прапорщик Пилюля лично проинспектировал объект. Санинструктор придирчиво осмотрел кладку, потрогал раскаленные камни и удовлетворенно кивнул.

— Годится. Термическая обработка организмов объявляется открытой, — постановил эскулап, сгружая у входа охапку странных, разлапистых веток. — Вот, держите. Дубняк с березами тут не растет, так что наломал местного папоротника вперемешку с каким-то эвкалиптом. Запах термоядерный, легкие прочищает на ура.

Первая смена шагнула в парную. Хмельницкий, Скобарь, Кабыздох и Рябов скинули грязные штаны и тяжело опустились на свежеструганые лавки. Дерево мгновенно отдало приятным, терпким ароматом смолы.

— Ну, с богом, — пробасил Иван Михайлович.

Богатырь зачерпнул из трофейного котелка воду и щедро плеснул на раскаленные валуны.

Камни недовольно зашипели. Густой, обжигающий пар мгновенно заполнил сруб, ударив по ушам и заставив бойцов инстинктивно пригнуться. Температура прыгнула до таких значений, что дышать стало тяжело, воздух обжигал ноздри.

— Маловато будет! — рявкнул Кабыздох сквозь зубы. — Давай еще, Ваня! Поддай жару, чтоб американская копоть из пор сама повыпрыгивала!

Пулеметчик плеснул еще ковшик. А затем, хитро прищурившись, достал свою заветную флягу с первым дистиллятом и капнул буквально несколько капель прямо на камни.

Парную мгновенно заволокло запахом свежеиспеченного хлеба, спирта и пряных тропических фруктов.

— Ох, хорошо пошла! — выдохнул сержант Рябов, растирая красное, распаренное лицо. Радист, самый молодой в группе, с непривычки крякал, но держался стойко.

Хмельницкий взял в руки веник из папоротника, плеснул на него кипятком для мягкости и с оттягом опустил себе на плечи. Резкие, хлесткие удары эхом заметались в тесном срубе. Командир бил себя не жалея, выколачивая из тела усталость последних суток, напряжение смертельного боя и липкий страх, который каждый из них прятал глубоко внутри.

— Ваня, бей! — заорал штурмовик, поворачиваясь к Скобарю широченной спиной. — Как буржуазию в семнадцатом! Без пощады!

Пулеметчик перехватил два эвкалиптовых веника и обрушил на товарища настоящую зеленую бурю. Листья со свистом рассекали пар, оставляя на красной коже яркие следы. Кабыздох лишь радостно ревел, заглушая шипение камней. С каждым ударом с них сходила черная сажа, смывалась кровь — чужая и своя, уходила свинцовая тяжесть марш-броска.

Снаружи, метрах в десяти от бани, стоял капитан Нгуен. Вьетнамский партизан, застыв как изваяние, завороженно наблюдал за происходящим.

Из щелей странного деревянного домика валил густой пар. Оттуда доносились глухие удары, дикое шипение, утробный рык и радостные крики. Для командира, привыкшего к тихой, скрытной войне в джунглях, это зрелище ломало все шаблоны.

«Они построили камеру пыток и добровольно в нее залезли», — с мистическим ужасом думал Нгуен, прислушиваясь к хлестким звукам. — «Они варят себя заживо и бьют друг друга ветками. Эти северные люди точно не из плоти и крови. Это духи мщения, питающиеся огнем».

Когда дверь сруба с треском распахнулась, вьетнамец инстинктивно отшатнулся.

Из клубов белого пара, словно демоны из преисподней, вывалились четверо. Их кожа была пугающе красного, вареного цвета. От исполинских фигур исходил нестерпимый жар.

Не сбавляя шага, не издавая ни звука, русские диверсанты с разбегу рухнули в ледяную воду горного ручья.

Вода забурлила, принимая в себя раскаленные тела. Спустя пару секунд Хмельницкий вынырнул на поверхность. Офицер фыркнул, отбрасывая со лба мокрые волосы. Его лицо, до этого жесткое и замкнутое, сейчас светилось какой-то первобытной, звериной радостью.

— Заново родились, славяне! — рязанец ударил ладонью по воде, поднимая фонтан брызг.

— Точно так, командир! — поддержал Кабыздох, вытирая лицо широкой ладонью. Штурмовик зачерпнул ледяной воды и плеснул себе на грудь. — Никакой Шопенгауэр не опишет это чувство. Чистый восторг!

Скобарь тяжело выбрался на берег, отряхиваясь, как огромный пес. От тела пулеметчика валил густой пар. Богатырь потянулся так, что хрустнули суставы, и с удовольствием осмотрел свои чистые, лишенные копоти руки.

— Вот теперь можно и повоевать, — спокойно пророкотал десантник. — Теперь мы чистые. Грязь смыли, а ярость оставили.

Хмельницкий выбрался следом, принимая из рук подошедшего Пилюли сухую чистую тельняшку. Командир накинул ее на плечи и посмотрел на притихшие джунгли. База была отстроена, люди накормлены, раны перевязаны, а тела очищены.

В глубокой, влажной тени под нависающим скальным козырьком сержант Рябов оборудовал свой персональный командный пункт. Радист, которого в роте заслуженно прозвали Шурупом за умение ввинтиться в любую радиосеть, с упоением фанатика колдовал над трофейной американской станцией.

Тяжелая, угловатая рация стояла на плоском валуне, заботливо укрытая куском брезента. Взломщик эфира соорудил хитрую направленную антенну из обрезков медного кабеля, закинув ее на самую макушку исполинского дерева.

Рябов сидел в наушниках, сдвинув один здоровенный «лопух» на затылок, и быстро, почти вслепую, вращал тумблеры настройки. Перед ним, освещенный слабым лучом карманного фонарика с красным светофильтром, лежал раскрытый блокнот из сейфа резидента ЦРУ. Тот самый, с грифом «TOP SECRET».

Из динамика доносилось ритмичное шипение, треск статических разрядов и обрывки чужой речи.

Старший лейтенант Хмельницкий неслышно подошел сзади и положил тяжелую руку на плечо связиста. Сержант вздрогнул, но тут же расслабился, узнав командира.

— Как улов, Шуруп? — негромко спросил офицер, присаживаясь рядом на снарядный ящик. — Клюнул капиталист на наши частоты?

— Еще как клюнул, товарищ старший лейтенант! — глаза молодого бойца азартно блестели в красноватом полумраке. — Эта шифровальная книга — просто песня! Янки даже не догадываются, что мы их коды увели. Они сейчас открытым текстом на запасных каналах верещат. Слушаю главную частоту связи Лэнгли со штабом командования в Сайгоне.

Подошедшие Скобарь и Кабыздох тихо присели на корточки неподалеку, прислушиваясь к разговору. Пулеметчик деловито протирал ветошью патроны, а штурмовик задумчиво жевал травинку.

— И что поют? — Хмельницкий достал зажигалку «Zippo», привычно покрутил ее в пальцах, но щелкать крышкой не стал, чтобы не нарушать тишину.

— Паника у них, шеф. Настоящая истерика, — Рябов переключил тумблер, выводя звук с наушников на внешний динамик, предварительно убавив громкость. — Спасательная группа наемников час назад вошла на территорию базы «Омега-Три». Точнее, на то, что от нее осталось. Перевожу в реальном времени.

Из динамика сквозь треск помех прорвался искаженный, срывающийся на крик американский голос:

«…Гнездо, это Альфа-Один! Мы на объекте. Повторяю, мы на объекте! Матерь божья, здесь сплошной лунный пейзаж! База уничтожена полностью. Авиапарк сожжен, склады детонируют до сих пор!»

Раздался щелчок переговорного устройства, и в эфир ворвался другой голос — холодный, надменный, но с явными нотками подступающего страха:

«Альфа-Один, доложите о потерях. Где персонал? Где майор Стивенс? Вы нашли тела?»

«Никак нет, Гнездо! Тел десятки, все обгорели! Стивенса найти не можем, здание резидентуры сровняли с землей. Взлом сейфа…» — голос наемника прервался на полуслове, сменившись отборной английской руганью. «Черт! Снайпер! Джонсон подорвался на растяжке! Уходим, тут все заминировано!»

Арнольд Арчибальдович, возникший из темноты словно по волшебству, поправил свой треснувший монокль и удовлетворенно хмыкнул.

— Моя работа. Оставил им пару сюрпризов у ворот и в курилке, — скромно, но с явной гордостью пояснил сапер. — Американские джентльмены так предсказуемы в своей привычке топтаться на месте преступления.

Динамик снова зашипел. Сайгонский штаб требовал деталей:

«Альфа-Один, закрепитесь на периметре! Кто это сделал? Оцените численность противника! Это регулярные части Вьетконга? Полк? Дивизия?»

Рябов едва сдерживал смех, слушая ответ командира поискового отряда.

«Гнездо, вы издеваетесь⁈ Какой к черту полк⁈ Никто не видел ни одного вьетнамца! Следы зачищены. Охрана снята бесшумно. Это работа спецов. Элита! Мы думаем, это китайский спецназ или русский спецотряд ГРУ. Их было не меньше батальона, они действовали с безупречной синхронностью!»

Услышав перевод, Кабыздох не выдержал и тихо, раскатисто заржал, хлопая себя лапищей по колену.

— Батальон! Вы слышали? Батальон! — штурмовик вытер выступившую слезу. — Вот она, сила пролетарского оружия! Шестеро злых десантников и один прапорщик с клистиром навели шороху на целый батальон!

— Не перебивай, — шикнул Скобарь, хотя сам довольно улыбался в густые усы. — Дай послушать, как буржуи трясутся.

Шуруп покрутил верньер, выуживая из эфира еще один канал.

— А вот это уже кураторы из ЦРУ между собой общаются. Засекреченная волна, — пояснил сержант.

В динамике зазвучали сухие, лишенные эмоций голоса штабных аналитиков:

«…Операция „Громовой раскат“ сорвана. Утечка данных критическая. Если коды из сейфа Стивенса попали к противнику, вся наша агентурная сеть генерала Ванг Пао под угрозой. Требую немедленно начать смену радиочастот и эвакуацию ключевых информаторов.»

Хмельницкий хищно оскалился. Рязанец понял главное: враг слеп и напуган. Они ищут мифический батальон спецназа, они жгут ресурсы на переброску войск, они в панике меняют пароли, не зная, что новый алгоритм тоже лежит в красном блокноте связиста.

— Меняйте, ребята, меняйте, — тихо процедил командир, глядя на мерцающие индикаторы радиостанции. — От Шурупа еще никто не уходил.

— Товарищ старший лейтенант, — Рябов снял наушники и повернулся к офицеру. — Они сейчас стягивают вертушки с соседних квадратов для прочесывания джунглей. Будут искать наш след от сгоревшей базы.

— Пусть ищут, — спокойно ответил инструктор. — След мы запутали на совесть, к скалам они не сунутся. А если и сунутся — Арнольд там такую красную дорожку расстелил, что мало не покажется.

Командир поднялся, закинув вещмешок на плечо. В его глазах отражался холодный, расчетливый огонь.

— Значит так, Шуруп. Слушать эфир круглосуточно. Составь график дежурств, научи Кабыздоха и Скобаря хотя бы основные позывные распознавать. Мне нужна каждая крошка информации: графики полетов их транспортников, маршруты конвоев, точки сброса припасов для наемников.

— Сделаем, командир! — радист с готовностью козырнул. — Я их теперь как своих родственников слышу. Каждого чиха не пропущу.

— Вот и отлично, — Хмельницкий повернулся к пулеметчику и штурмовику. — А вы, мыслители, готовьте оружие. Хватит в бане париться да спирт гнать. Мы забрались в самую глубокую нору к американскому медведю. Пора начинать откручивать ему лапы. По одной.

Лес затих, лишь легкий ветерок шевелил листья баобаба, где была спрятана антенна. Невидимые радиоволны, пронзающие ночное небо Лаоса, несли в себе страх и панику противника. А в глубоком карстовом разломе, невидимая ни для радаров, ни для тепловизоров, советская десантура готовилась к новой охоте. Правила игры изменились.